Мы прибежали на вокзал, где стоял эшелон. Это были пульмановские вагоны. Каждый рассчитан примерно на то, чтобы в него загрузились две семьи с мебелью, со всем имуществом. Двери были заперты, и никто никого внутрь не пускал. Состав не отправлялся по двум причинам: не было машиниста и немцы перерезали путь. И тогда друг нашей семьи учительница Агафья Дмитриевна Карева сделала вещь, которую можно объяснить только верой людей в Бога. Она в щель одного из вагонов обратилась к людям с проповедью, мол, побойтесь Бога, как можно?! Она крестилась и плакала, умоляла, и дверь приоткрыли. Через некоторое время я увидел, как по перрону раненый летчик с револьвером в руке тащил за шиворот к паровозу машиниста. В общем, мы поехали. Во время налетов все выскакивали из вагонов и прятались от бомбежки. До Тулы добирались около двух суток. Соседи по вагону ничем с нами не делились, а есть хотелось очень. Две недели мы ехали без всякого снабжения. У нас был с собой только кусок колотого сахара и немного манной крупы. А мимо нас с запада на восток шли эшелоны с продовольствием. На одной из станций стояли вагоны с зерном и рисом, которые охранял красноармеец с винтовкой. Помню, я принес матери котелок украденного из вагона зерна, красноармеец сделал вид, что не заметил. Мать меня уже не упрекала...
Во время этого переезда мы потеряли младшего брата, который умер от голода. В это же время в Москве умерла моя сестра. Нас осталось трое детей из пяти. На время мы осели в Оренбургской области.
— И все же ваша семья смогла вернуться в Москву во время войны...
— Чтобы уехать в Москву в военное время, нужен был особый вызов. Старший брат Эммануил получил такой вызов, поступив в МГУ. Он в 15 лет сдал экзамены и был зачислен на мехмат. Летом 44-го брат заболел менингитом в тяжелой форме. Было ясно, что он должен умереть. Его уже из палаты вынесли в коридор умирать, а он вопреки всему выжил. Мать, вызванная к нему, после этого случая осталась в Подмосковье, устроившись завучем в детдом, и вызвала к себе меня и Якова.
— Ведь вы тоже, как и брат, поступали в МГУ?
— В то время, а это был 46-й год, поступать в университет можно было с 17 лет. Мне 16. Чтобы сдавать экзамены в этом возрасте, требовалось разрешение от Министерства просвещения. Замминистра профессор Фигуровский разрешил, но при этом сказал: «Недоберешь баллы — ко мне не приходи». Экзамены я сдал благодаря своему энтузиазму и моим учителям. Тогда в МГУ поступали фронтовики, и для них не было ограничений. Они могли поступить со всеми тройками. А для школьников из 25 баллов надо было набрать все 25. Я получил все пятерки и одну четверку за сочинение, написав в слове «юность» две «н». Это значило, что я не поступаю. Но меня приняли — 31 августа брат увидел меня в списках. Прямо ранним утром 1 сентября надо было найти какую-то приличную одежду, и мать попросила у знакомого старого фронтовика стеганку. Замечательна эта стеганка была, с медными пуговицами, которые следовало мелом начищать.
— На годы вашей учебы на биофаке пришлось так называемое дело генетиков. Что тогда происходило в научном мире?
— 4 ноября 1947 года в «Литературной газете» вышла огромная статья под названием «О внутривидовой борьбе». Известно, что по Дарвину эволюция происходит в результате конкуренции за условия существования, пищу, воздух, пространство. В «Литературной газете» было написано, что все это не так, что внутривидовая борьба — выдумка. Я цитирую куски из этой статьи из года в год, потому что никто, кроме меня, из моих близких ее не читал. Она начинается словами: «Заяц зайца не ест». И всякий, кто прочтет эти слова, понимает, что заяц на самом деле не ест зайца. Дальше: «Волк волка не ест». А третья фраза замечательная: «Волк зайца ест». И на всю полосу рассказ о том, как кто кого не ест и кто кого ест. Подпись под статьей — Лысенко. Надо сказать, что Трофим Лысенко словом не владел да и вообще был безграмотен. А статья была написана прекрасным литературным языком. Как потом мы узнали, писал ее Исай Израилевич Презент, идеолог и правая рука Лысенко. Помню, как все развеселились на факультете, прочитав статью, ходили по кабинетам и цитировали отрывки из нее. Утром на биофаке устроили шумное сборище, решили даже вызвать Лысенко на дискуссию. Он не пришел, а вместо него выставили замечательного человека Федора Андриановича Дворянкина. Чем он замечателен? Тем, что умел вести дискуссию так, как это делают полемисты. Он мог достать из головы любую цитату, близко к тексту излагал целые куски из классиков марксизма. Профессора Московского университета таким искусством не владели. А дальше развернулись события, ставшие самыми драматичными и кровавыми в истории отечественной науки. Биология в нашей стране была разрушена в период с 31 июля по 7 августа 1948 года. Именно тогда состоялась сессия Всесоюзной сельскохозяйственной академии имени Ленина (ВАСХНИЛ), открывшаяся докладом Лысенко, который писали целой бригадой. Он назывался «О положении в биологической науке». На сессии один за другим выступали назначенные, а не выбранные академики, которые заявляли, что генетика — буржуазная лженаука. Ужасные были доклады. Большую часть из них сделали люди, которые знали, что совершают подлость. Другая часть была просто невежественна, как был невежественно и фанатично убежден в своей правоте и сам Лысенко. А Исай Презент все знал и особенно прекрасно знал, что совершает подлость, уничтожая науку.
Читать дальше
