Партийные чиновники обладали потрясающим нюхом на все чужое, инородное. Я тогда не ставил современных пьес, брался лишь за классику. Казалось бы, где имение, где вода, а где наводнение? Скажем, «Роза Бернд» Гауптмана. Вроде бы вполне безобидное для советской власти произведение без каких-либо глубинных подтекстов. Но начальство нашло, к чему придраться. Обкомовский деятель увидел на сцене загон для скота и сразу подозвал к себе главрежа театра: «Вот только не держите нас за полных дураков! Думаете, не понимаем, на что Додин намекает? Мол, в СССР нет свобод и советский народ живет в хлеву?» О чем можно было говорить после такого заявления? До сих пор не понимаю, как все укладывалось в мозгу у людей. Впрочем, на подсознательном уровне, значит, они понимали, что построили для людей скотский загон…
Не менее забавная и грустная история была, когда выпускал «Недоросля» на Литейном. После скандала с «Розой» главрежу Якову Хамармеру и директору театра Вере Толстой запрещали иметь со мной дело, но наш изначальный уговор был рассчитан на две постановки, и люди решили сдержать данное слово, что требовало немалого мужества по тем временам. Мы девять месяцев репетировали, наконец закончили. Решение быть или нет спектаклю зависело все от того же завсектором обкома. Накануне прошел слух, что его снимают с должности. Видимо, в последний рабочий день в человеке проснулась совесть, а может, элементарно было лень напрягаться, но, сначала покритиковав меня за искажение и осовременивание классика, после поистине мхатовской паузы он сказал, махнув рукой: «Впрочем… пусть идет!» И худсовет с облегчением выдохнул, поскольку морально настраивался на худшее… Такие моменты придавали жизни особо терпкий вкус и запах.
Сегодня вспоминаю об этом легко, а тогда приходилось не слишком сладко. Сами подумайте: десять лет безработицы! Постановки случались раз в год, а то и реже, деньги за них платили крошечные…
— И как выкручивались?
— Мы с Танюшей иногда вспоминаем это время и сами понять не можем. Жена работала артисткой, но зарплата у нее тоже была маленькая… Любимая тетя Люба периодически под завязку забивала продуктами наш холодильник. Специально приходила, когда никого не было дома, чтобы не ставить меня и Таню в неловкое положение. Я всегда страшно раздражался, сердился на тетю и лишь потом, спустя много лет, понял: может, мы и продержались именно благодаря этим продуктовым передачам... Иногда случалась подработка, как-то я сделал пятидесятиминутный радиоспектакль «Завтрак у Тиффани» по роману Трумэна Капоте. Постановка кому-то из начальства не понравилась, ее не давали в эфир, но редактор попалась настойчивая, дошла до председателя Ленинградского телерадиокомитета Филиппова, как водится, бывшего секретаря обкома партии. Высокая комиссия терпеливо прослушала запись, после чего каждый из ее членов стал объяснять, чем именно плох спектакль. Я сидел в уголке и ждал окончания экзекуции — маленький, худенький, порядком загнанный жизнью и обстоятельствами… Филиппов долго молчал, а потом с революционной прямотой заявил: «Ну и х..ню вы наделали! Все это слишком художественно и нах… не нужно рабочей молодежи». Потом окинул взглядом собравшихся и неожиданно добавил: «А в общем, х… с ней, пусть идет!» И спектакль пустили в эфир… До сих пор не понимаю, почему. Может, Филиппов хотел продемонстрировать свою широту и независимость от предыдущих мнений?
— Из-за чего, к слову, вы в опалу угодили?
— Наверное, мои спектакли «не попадали в струю», выламывались из общего ряда. Кроме того, в последний год работы в ТЮЗе я подпольно поставил «Мать Иисуса» Володина. Замечательная пьеса! Сегодня она показалась бы недостаточно религиозной и слишком светской, а тогда воспринималась как непозволительная клерикальная пропаганда и была официально запрещена. Мы репетировали по ночам в зале на пятом этаже (теперь это Малая сцена ТЮЗа), потом точно так же под покровом темноты я устраивал закрытые просмотры, проводя зрителей за руку и уговаривая охрану театра никому не рассказывать о происходящем. Но шила в мешке не утаишь. О вольнодумстве в ТЮЗе стало известно кому положено. Это поссорило меня с главным режиссером Зиновием Корогодским. В довершение ко всему за мной закрепилась репутация молодого экстремиста…
Ушел я добровольно, написав заявление по собственному желанию, поскольку понял, что не могу более оставаться под крышей официального театра. У нас был успешный творческий союз с Зиновием Яковлевичем, когда он разрушился, дальнейшее пребывание в ТЮЗе стало бессмысленным.
Читать дальше
