Иван Киреевский - Европеец

По-видимому, он не ошибался. Письма, которые Киреевский посылал из-за границы, мало похожи на письма отвергнутого влюбленного, отправившегося на чужбину для рассеяния и лечения сердечных ран. Через два дня после приезда в Берлин он писал матери, что «стал покойнее, яснее, свежее, чем в Москве… Я покоен, тверд и не шатаюсь из стороны в сторону, иду верным шагом по одной дороге, которая ведет прямо к избранной цели… Мои намерения, планы, мечты получили какую-то оседлость. Я стал так деятелен, как не был никогда. На жизнь и на каждую ее минуту я смотрю, как на чужую собственность, которая поверена мне на честное слово и которую, следовательно, я не могу бросить на ветер». Это были не пустые слова. Киреевский с головой ушел в университетский мир Берлина. Риттер пленил его систематичностью мышления: «Один час перед его кафедрой полезнее целого года одинокого чтения… Все обыкновенное, проходя через кубик его огромных сведений, принимает характер гениального, всеобъемлющего. Все факты, все частности, но в таком порядке, в такой связи, что каждая частность кажется общею мыслию». И далее: «Каждое слово его дельно, каждое соображение ново и вместе твердо, каждая мысль всемирна. Малейший факт умеет он связать с бытием всего земного шара». Ради Риттера Киреевский поначалу жертвует даже лекциями Гегеля, которые читаются в те же часы.

Потом он, правда, «предпочел слушать Гегеля, потому что он стар, скоро умрет и тогда уже не будет возможности узнать, что он думает о каждом из новейших философов». С Гегелем Киреевский познакомился лично и, по-видимому, заинтересовал философа. Уже на следующий день после первой встречи Гегель сам пригласил его к себе вновь, предложив гостю из России выбрать любой удобный для него вечер. Разговор, в котором участвовали еще несколько немецких профессоров, был «о политике, о философии, об религии, о поэзии», и Киреевский вернулся домой за полночь в состоянии упоения: «…я окружен первоклассными умами Европы!»

Впрочем, он далек от того, чтобы восторгаться всем, что видел и слышал в Берлине. У него свой взгляд на вещи, он судит посещаемые им лекции, судит строго, порой язвительно. «Исторические лекции здесь не стоят ни гроша, не потому чтобы профессора не были люди ученые, и особенно в своей части, но потому, что они читают отменно дурно. Штур читает историю 18-го века по тетрадке, написанной весьма посредственно, с большими претензиями на красноречие, следовательно дурно. Раумер, славный ученый Раумер, всю лекцию наполняет чтением реляций и других выписок из публичных листов». Не избежали критических оценок Киреевского ни Гегель, ни Шеллинг. «Гегель на своих лекциях почти ничего не прибавляет к своим Handbucher 68* 68 Здесь: записям, конспектам (нем.). . Говорит он несносно, кашляет почти на каждом слове, съедает половину звуков и дрожащим, плаксивым голосом едва договаривает последнюю». «Шеллинговы лекции вряд ли и придут к вам, потому что гора родила мышь. В сумме оказалось, что против прошлогодней его системы нового не много».

Очень характерны некоторые театральные впечатления Киреевского. Спектакли, которые он видел, не отвечали требованиям простоты и естественности, предъявляемым к сценическому действию. С этой точки зрения его не удовлетворяли немецкие актеры и в еще большей степени немецкая публика. «В трагедиях великий крик, особенно неуместный, непременно аплодировав. Все истинное, простое, естественное не замечено, как бы не было. Вообще, чем больше актеры горячатся, тем больше им хлопают; чем напыщеннее стих, тем больше восхищает он публику».

В целом путешествие, от которого Киреевский ждал так много, оказалось разочаровывающим. Вернувшись на родину, он жаловался Кошелеву, что его поездка была «неудачна… во всех отношениях, и не столько по короткости времени, сколько потому, что я ничего не видал, кроме Германии, скучной, незначущей и глупой, несмотря на всю свою ученость».

Как сообщает Максимович, Киреевский «собирался уже в новое путешествие, сочинял себе разного рода Италии, как говаривал он, и в последние дни 1830 года написал волшебную сказку „Опал”. Потом он развеселял себя драматическими представлениями, для которых вместе с Языковым сочинял пиесы трагического и комического содержания и которыми разнообразились их домашние вечера по воскресеньям. Одним из действующих лиц была почти всегда Каролина К<���арлов>на Яниш, поэтическое дарование которой возрастало в их сообществе. Единственным следом тех представлений остался в литературе Языковский Хор из трагедии Андромаха, напечатанный в „Деннице на 1831 год” с подписью — ва , поставленного для мистификации совратившегося Телеграфа (которая удалась и очень позабавила, особенно Пушкина; ибо Полевой, приняв этот хор за стихи Серафимы Тепловой, поставил их в образец первоклассным нашим поэтам, на которых он тогда нападал всячески). В драматических увеселениях прошло все лето 1831 года, проведенное семьею Елагиных в подмосковном селе Ильинском, где Языков и Киреевский сочинили между прочим комедию — Принцесса Вавилонская. Когда же намерение Киреевского отправиться снова за границу не исполнилось, тогда он решился приступить к изданию журнала на 1832 год, под именем Европеец. Этим именем обозначается достаточно тогдашнее направление Киреевского».