Евгений Богат - Урок

К тому времени подоспел и суд. Меленковский судья Казаков вел дело к тому, что была ссора на почве неприязненных отношений, в этой ссоре Маркин из чувства ревности два раза ударил Щербакова, а Самойлов, разнимая дерущихся, нечаянно толкнул одного из них и тот упал, ударившись «затылочной частью об асфальтовое покрытие». Мне неизвестно, чем руководствовался судья, игнорируя то, что не может быть неприязненных отношений между людьми, совершенно незнакомыми и нельзя назвать дерущимися двоих, из которых один избивает, а второй увещевает. В Меленках говорят разное о мотивах судьи. Я же не буду опускаться до районных пересудов, а остановлюсь на собственной версии: сердечная доброта и жалость к этим ребятам, которых он видел с их ранних лет на улице, на реке, в лесу, одержали, возможно, верх над юридическими соображениями и доводами. Ему не хотелось посылать их в тюрьму, в колонию, отрывать от семьи, от родных мест, не хотелось, чтобы тот шалый час на шоссе изломал их судьбу. Я избираю эту несколько романтическую версию как рабочую по двум соображениям. Первое: я не могу оставить без объяснений наказание, которое было назначено Маркину и Самойлову, — настолько оно несоразмерно их деянию, а объяснить его иначе, чем гуманистически возвышенно, я тоже не могу, не имею для этого оснований. Второе же соображение основано на том, что как раз к моменту суда у нас наметилась тенденция, направленная к смягчению наказаний, в особенности по отношению к несовершеннолетним, а также к тем, кто нарушил закон первый раз в жизни. Моя несколько романтическая версия состоит в том, что эти гуманистические тенденции меленковский судья воплощал в жизнь из лучших побуждений, но, увы, некомпетентно, на низком юридическом уровне.

Алексей Маркин был оштрафован на пятьдесят рублей (за «неосторожное» — опять юридический термин — нанесение менее тяжких телесных повреждений).

Что же касается Самойлова, то он от наказания был освобожден полностью (с ним побеседовали в комиссии по делам несовершеннолетних, осуществив, как написано в документах, «меры общественного воздействия»).

(И дальше жизнь обоих шла нормально. Они кончили техникум, отслужили в армии, вернулись в Меленки, начали работать: один — в дорожном управлении, второй — в совхозе. Работали нормально и веселились нормально — в меру, закона ни разу не нарушив, и в этом полностью оправдали доверие судьи.)

А вот Щербакову становилось хуже и хуже, он не мог учиться, ему дали большой академический отпуск. И началась унылая, медленная, ненормальная для молодого человека больничная жизнь.

Доктора теперь определяли полученное им повреждение как тяжкое. В их заключении появились безрадостные фразы: «органическое повреждение черепно-мозговых нервов», «астенизация личности», «расстройство обоняния».

Он утратил работоспособность больше чем наполовину. Начал получать от государства пенсию как инвалид.

Он узнал — сосед по палате рассказал, а потом и медики подтвердили, — что в одном из неближних санаториев хорошо лечат подобные нарушения центральной нервной системы иглоукалыванием. Написал в родной Авиационный институт, и ему помогли достать путевку. Он поехал, ему стало лучше, доктора посоветовали повторить, он поехал опять.

Получал пенсию он, получала пенсию, чуть побольше и уже по возрасту, мать, и самую большую пенсию в этой семье получала бабушка. Но и трех пенсий при самой непритязательной жизни на бесчисленные лекарства и лечение в неближнем санатории чем дальше, тем острее недоставало. Ему давно говорили юристы и медики, что, согласно закону, расходы на лечение должны возместить ему люди, виновные в том, что он стал инвалидом. Судиться в его состоянии было тяжело, но выхода не было, и он составил иск, включив в него стоимость лекарств, железнодорожных и автобусных билетов (а за путевки он заплатил только третью часть стоимости, поэтому в иск их не включил — совесть не позволила.)

К судье Казакову, меленковскому, у Щербакова доверия — что поделаешь! — не было, и он попросил в области, чтобы иск рассматривал суд соседний — Муромский. Получив согласие, передал туда документы.

Недалеко до Мурома, но и не близко — несколько часов езды на автобусе. Щербаков, поехав туда первый раз с матерью (без матери не советовали и даже не разрешали ему врачи ездить), не думал и не гадал, во что сложатся эти часы за долгие-долгие месяцы, пока дело будет тянуться.

Муромский судья, получив иск, вызвал Маркина и Самойлова. Вместо Маркина, без пяти минут совершеннолетнего, явились его родители. Судья познакомил ответчиков с делом — те долго, искренне не могли понять, чего от них хотят. Судья терпеливо объяснил суть закона, обязывающего виновную сторону возместить в полном объеме ущерб нанесенный личности или имуществу потерпевшего. Его выслушали тоже терпеливо и ответили: «Побили-то давно, а обеспечивать сегодня!» И тут только до собеседников муромского судьи дошла сумма — более трехсот рублей. «Это что же, — возмутились они, — штраф был пятьдесят рублей, а на лечение триста?!» — «А если бы штраф был триста, а на лечение пятьдесят, — заметил судья, — поняли бы?» — «Это куда ни шло: вина больше расхода…» — «А сейчас вы не чувствуете себя виноватыми?» — «Были бы виноваты…» — замялись они. «…посадили бы в тюрьму, — закончил за них судья, — а раз не посадили — не виноваты! Иск будем разбирать по закону, рассмотрим билеты, рецепты…» — «Да уж рассмотрим, — пообещали ответчики. — Триста рублей!» Вернулись в Меленки и наняли адвоката, чтобы защищал их законные интересы.