Евгений Богат - Урок

Страшно ей стало потому, что показалось: была напрасной вся та многолетняя работа по лепке человеческой души, по созиданию в Лене человеческих начал — работа, без которой Пелагея Георгиевна не мыслила педагогического труда, все, все было напрасным, если она, любимейшая из любимых, о ком думалось в бессонные ночи, кому была отдана половина души, так странно, так легко и таинственно ушла навсегда. И, может быть, — надо бесстрашно подумать! — и вся ее почти полувековая учительская деятельность заслуживает куда более скромных оценок, чем доводилось слышать в последние десятилетия.

Все, все было напрасно, думала она с тем максимализмом, который всю жизнь отличал ее нравственные суждения, все было напрасно, если эта девочка подарила ей дорогие духи, поцеловала и ушла.

Ушла навсегда.

«…При воспоминании об этих духах сегодня почему-то особенно стыдно…

Но дело не в этом. Я несогласна с названием вашей статьи „Полчаса перед сном“ [1] Статья «Полчаса перед сном» была посвящена непростому искусству: не забывать хороших людей и хорошие дела; письмо Елены Константиновны Рощиной я получил после опубликования этой статьи в «Литературной газете». . Это, конечно, мое сугубо личное несогласие. Я бы ее назвала „Две трети суток“, потому что две трети суток думаю с благодарностью о человеке, который создал меня, сотворил, вдохнул интерес; к жизни, веру в себя, воспитал чувство человеческого достоинства. Я думаю об этом человеке, о моей учительнице; Пелагее Георгиевне Федорович, беспрерывно, но ведь согласитесь — это недеятельная память, а я хочу деятельной памяти, деятельного добра. Ежедневно решаю: сегодня неожиданно, даже не позвонив по телефону, поеду к ней — и боюсь. Боюсь, что ее восьмидесятилетнее сердце не выдержит этого потрясения, и — скрывать нечего — боюсь, что она с ее бескомпромиссностью, суровостью, с ее странной человечностью, которая иногда напоминала мне горошину под двадцатью перинами (помните волшебную историю Андерсена!), выгонит меня. Раньше я не всегда могла ощутить эту горошину, а сегодня я и под тысячью перин почувствую ее…

…Почему же я думаю о ней сегодня две трети суток? Перенесемся в суровые 1945–1949 годы. В сорок девятом я пошла в первый класс. Бедная, несытая, до странности застенчивая и до смешного деликатная. Отец погиб в 1941-м, запомнила его только по портретам. Мать работала телефонисткой, зарплаты не хватало. У нее были силы только на то, чтобы утолить голод моего тела, а голод души оставался неутоленным на долгие-долгие годы, вплоть до того дня, когда в восьмом классе к нам явилась новая учительница литературы Пелагея Георгиевна Федорович.

Жизнь моя изменилась неузнаваемо. Сила обаяния этого человека покоряла меня все больше и больше, я стала ее помощницей в классе, ее опорой и, хотя она искуснейше это скрывала, ее любимицей.

Она ходила с нами в театры, музеи, на выставки, в консерваторию и в самой школе устраивала вечера, посвященные ее и нашим любимым писателям. Пожалуй, с вечера, посвященного Пушкину, и началось наше тесное общение. Я на этом вечере читала „от автора“, а когда мы возвращались из школы, помогала Пелагее Георгиевне нести тяжелый, пудовый портфель; она позвала меня к себе в дом выпить чаю.

Она помогала мне после школы поступить в университет, она помогла мне стать человеком…

Почему же наступило это 14 марта 1968 года? Если бы кто-нибудь помог мне это понять! Если бы кто-нибудь помог мне опять стать ей родным человеком, хотя бы для того, чтобы подать стакан воды, когда она больна».

Видимо, для того чтобы я не решил, что автор письма что-то выдумывает, так сказать, сочиняет «роман собственной жизни», для того чтобы убедить меня в подлинности этой истории и в подлинности ее сегодняшней душевной, боли, Елена Константиновна Рощина (ей теперь тридцать восемь лет) «оснастила» письмо рядом документов — страницами из дневников, которые она вела в годы наибольшей близости с Пелагеей Георгиевной, старыми письмами к учительнице.

Передо мной развернулся настоящий роман. В XVIII веке и в начале XIX подобные романы назывались «педагогическими», или «романами воспитания».

«Педагогические романы» в великой литературе редкость, в повседневности же мы сталкиваемся с ними ежедневно, часто не замечая их и не оценивая по достоинству. «Педагогическим романом» были отношения Елены Рощиной и Пелагеи Георгиевны Федорович.

И как в любом романе в нем были тайны. Роман без тайн — не роман!