Оскар Уайльд - Письма

О нравственном значении и моральном воздействии такого дивного костюма я, пожалуй, говорить воздержусь. Дело в том, что к моменту, когда мистер Уиндхэм и мистер Бурчье появляются в своих восхитительных костюмах, они вели себя из рук вон плохо. Во всяком случае так ведет себя мистер Артур Бурчье, да и поведение мистера Уиндхэма, кажется, было довольно-таки предосудительным. Но если уж приходится вести себя дурно, лучше уж быть дурным и элегантно одетым, нежели дурным и одетым неэлегантно, и будет только справедливо добавить, что в финале пьесы мистер Уиндхэм выслушивает выговор с достоинством и учтивостью манер, которые могут быть приобретены только в результате привычки носить восхитительные наряды. Остаюсь, милостивый государь, Ваш покорный слуга

О.

Париж, гостиница «Атеней»

Среда [Почтовый штемпель — 25 февраля 1891 г.]

Дорогой мэтр, не знаю, как благодарить Вас за Ваш любезный подарок — великолепную симфонию в прозе, навеянную Вам гениальными мелодиями великого поэта-кельта, Эдгара Аллана По. У нас в Англии есть проза и есть поэзия, но французская проза и поэзия в руках такого мастера, как Вы, сливаются воедино.

Быть знакомым с автором «Послеполуденного отдыха фавна» в высшей степени лестно, но встретить с его стороны прием, какой Вы оказали мне, — это поистине незабываемо.

Итак, дорогой мэтр, примите уверения в моем глубоком и совершеннейшем уважении

Оскар Уайльд

[Париж], улица Скриба, 15, гостиница «Атеней»

Вторник, 3 марта [1891 г.]

Дорогой мой Сирил, пишу тебе письмо, чтобы сказать, что мне гораздо легче. Я каждый день катаюсь в коляске по красивому лесу, который называется Буа-де-Булонь, а вечером обедаю со своим другом и сижу потом за маленьким столиком, глядя на проезжающие мимо экипажи. Сегодня вечером я иду в гости к великому поэту, который подарил мне чудесную книгу про Ворона. Когда вернусь, привезу тебе и Вивиану шоколадок.

Надеюсь, ты хорошо заботишься о дорогой маме. Передай ей от меня привет и поцелуй ее за меня; передай также привет Вивиану и поцелуй его. Твой любящий папа

Оскар Уайльд

Париж, улица Скриба, гостиница «Атеней»

[Почтовый штемпель — 7 марта 1891 г.]

Дорогой Кернахен, спасибо за чудесное письмо. Я совсем расхворался и не могу вычитывать корректуру, но теперь я ее отослал.

Я передумал и не стану исправлять пассаж об искушении. Нельзя переделывать произведение искусства и не испортить его. И в конце концов это всего лишь «Pecca Fortiter» [13]Лютера, вложенное ради драматического эффекта в уста персонажа. Объясните это Уорду и Локку. За книгу отвечаю я, а не они. Если этот пассаж и впрямь их глубоко задевает, я попытаюсь в сверке придумать что-нибудь другое, но только пока им об этом не говорите. Меня совершенно извели их пожелания изменить то да заменить это. Такого делать нельзя.

Предисловие останется в том же виде, в каком оно помещено в «Фортнайтли», с немногими исправлениями.

Как вы считаете, не добавить ли к предисловию определение «болезненного» и «нездорового» искусства, которое я даю в февральском номере «Фортнайтли»? Определение «болезненного» и впрямь удачно.

Проследите, пожалуйста, за моими «wills» и «shalls» [14]в корректуре. В употреблении этих слов я кельт, а не англичанин.

Как только я получу сверку и подпишу ее, книгу можно печатать, но сначала я должен подписать ее к печати. Без этого нельзя. Передайте им это, пожалуйста.

Вы превосходно написали о Россетти. Я читал Ваше эссе с восторгом. Ваш искренний друг

Оскар Уайльд

Тайт-стрит, 16

[Конец марта 1891 г.]

Дорогая мисс Робинс, я был очень болен — во всяком случае переутомлен — и уезжал отдохнуть. Но теперь, когда я вернулся, я буду чрезвычайно рад проведать Вас и сделаю это завтра в четыре часа.

Я бы очень хотел посмотреть «Гедду Габлер». Может быть, Ваш администратор любезно оставит для меня кресло в партере. Это интереснейшая пьеса, и никто не смог бы лучше Вас выразить ее тонкость и трагизм. Искренне Ваш

Оскар Уайльд

[? Апрель 1891 г.]

Действительность всегда видится мне сквозь дымку из слов. Я пожертвую достоверностью ради удачной фразы и готов поступиться истиной ради хорошего афоризма. При всем том я искренне стремлюсь создать произведение искусства, и мне приятно, что Вы считаете мой подход тонким и художественным. Газетные рецензии, по-моему, пишут сладострастники для читателей-филистеров. Не возьму в толк, как можно объявлять «Дориана Грея» безнравственным. Для меня трудность состояла в том, чтобы подчинить присущую роману мораль художественному и драматическому эффекту, и мне все равно кажется, что мораль слишком очевидна.