Оскар Уайльд - Письма

Если же говорить серьезно, я хотел бы увидеть примирение социализма с наукой. Ритчи пытался осуществить это в своем труде «Дарвинизм и политика», но книга эта, с которой Вы, наверное, знакомы, носит очень уж поверхностный и любительский характер.

Передайте привет Вашему восхитительному и опасному мужу. Всегда Ваш

Оскар Уайльд

Тайт-стрит, 16

[Дата получения — 17 декабря 1889 г.]

Уважаемый мистер Стоддарт, спасибо за Ваше письмо. Рад сообщить, что я чувствую себя сейчас гораздо лучше: у меня был приступ малярии, этой изнурительной и препротивной болезни.

Я обдумал новую вещь, которая будет лучше «Рыбака и его Души», и вполне готов сразу же засесть за работу над ней. Она будет вполне закончена к концу марта. Но я попросил бы Вас выплатить мне половину гонорара — 100 фунтов стерлингов — авансом, так как у меня уйма заказов на работу, а четырехмесячное ничегонеделание обернулось безденежьем. Надеюсь получить от Вас деньги в самом скором времени.

С искренним уважением всегда Ваш

Оскар Уайльд

Тайт-стрит, 16

[Начало января 1890 г.]

Милостивый государь, я не думаю, чтобы читатели хотя бы в малейшей степени интересовались истошными воплями «Плагиат!», испускаемыми время от времени тщеславными глупцами и бездарными посредственностями.

Однако же, коль скоро у мистера Джеймса Уистлера хватило нахальства обрушиться на меня на страницах Вашей газеты со злобными и грубыми нападками, я надеюсь, мне будет позволено заявить, что утверждения, которые содержатся в его письме, настолько же умышленно лживы, насколько они умышленно оскорбительны.

Определение «ученик — это человек, имеющий смелость отстаивать убеждения своего учителя», на самом деле слишком старо для того, чтобы даже мистер Уистлер мог претендовать на его авторство, а что касается заимствования суждений мистера Уистлера об искусстве, то единственные действительно оригинальные суждения, которые я когда-либо слышал из его уст, сводились к тому, насколько превосходит он художников более крупных, чем он сам.

Оказаться вынужденным обращать внимание на опусы столь невоспитанного и невежественного субъекта, как мистер Уистлер, — дело малоприятное для любого порядочного человека, но Ваша публикация его наглого письма не оставила мне иного выбора. Остаюсь, милостивый государь, преданный Вам

Оскар Уайльд

Челси, Тайт-стрит, 16

9 июля 1890 г.

Милостивый государь, Вы напечатали рецензию на мой роман «Портрет Дориана Грея». Поскольку эта рецензия вопиюще несправедлива ко мне как к художнику, я прошу Вас позволить мне воспользоваться на страницах Вашей газеты своим правом на ответ.

Ваш рецензент, милостивый государь, признав, что данный роман «безусловно является произведением писателя», произведением, чей автор наделен «умом, литературным мастерством и чувством стиля», тем не менее выражает мнение, и, судя по всему, с полной серьезностью, что я написал его для того, чтобы он был прочитан самыми развращенными членами преступных и необразованных классов. Но, позвольте, милостивый государь, преступные и необразованные классы, по-моему, ничего и не читают, кроме газет. И наверняка они едва ли способны понять что-либо, написанное мною. Так что оставим их в покое, а касательно широкого вопроса, почему вообще пишет писатель, позвольте мне высказать следующее. Удовольствие, которое доставляет автору создание произведения искусства, есть удовольствие сугубо личное, и творит он ради этого удовольствия. Художник работает, целиком сосредоточась на изображаемом предмете. Ничто другое его не интересует. О том, что скажут люди, он не думает, ему это и в голову не приходит! Он поглощен своей работой. К мнению других он равнодушен. Я пишу потому, что писать для меня — величайшее артистическое удовольствие. Если мое творчество нравится немногим избранным, я этому рад. Если нет, я не огорчаюсь. А что до толпы, то я и не желаю быть популярным романистом. Это слишком легко.

Далее, милостивый государь, ваш рецензент совершает вопиющую, непростительную, преступную ошибку, пытаясь поставить знак равенства между художником и предметом его изображения. Этому, милостивый государь, нет никакого оправдания. Говоря о том, кто является величайшей фигурой в мировой литературе с эллинских времен, Китс заметил, что изображать зло доставляло ему не меньше удовольствия, чем изображать добро. Вашему рецензенту, милостивый государь, следовало бы призадуматься над смыслом этого тонкого критического замечания Китса, поскольку на этих же условиях творит каждый художник. Он отдален от изображаемого. Он создает произведение и созерцает его. Чем дальше от художника изображаемое, тем свободнее он может творить. Ваш рецензент пеняет мне на то, что я, мол, не сказал ясно, предпочитаю я добродетель пороку или порок — добродетели. У художника, милостивый государь, нет никаких этических симпатий и антипатий. Порок и добродетель для писателя — это то же самое, что краски на палитре для живописца. Не больше и не меньше. Он видит, что при их помощи можно достигнуть определенного художественного эффекта, и достигает его. Яго может быть нравственным уродом, а Имогена — олицетворением беспорочной чистоты. Шекспир, как сказал Китс, с одинаковым удовольствием создавал обоих.