Изначально советская номенклатура при распаде СССР, как и везде в постсоциалистических странах, вступала в союз с национальными движениями просто потому, что они давали готовую идеологию независимости, которая шла в пакете с патронатом Запада. Киевская интеллигенция по происхождению, конечно, была чужда этническому национализму, но, как и российская, оказалась на перестроечной антисоветской волне. И потому для нее борьба с «совком» была ключом к самоопределению, а национализм — этнокультурной добавкой, фолк-идеологией. Собственно, и российские реформаторы не скрывали, что суть перемен — в уничтожении остатков социалистического строя, «гарантии от возвращения в коммунизм», просто искушение национализмом в метрополии не могло быть столь же сильным (хотя и в России «либеральное» оправдание власовцев довольно распространено). Эта идеология детерминирует СССР как предельное зло, а все антисоветское маркирует как европейское и современное. Опыт стран Балтии, не избежавших искушения неонацизмом, но при этом вошедших в Евросоюз, легитимировал (!) такой путь в глазах украинской интеллигенции. Борьба с «совком» любыми средствами и с любыми союзниками определялась как путь в будущее.
Степан Бандера стал иконой национализма во многом потому, что советская идеология маркировала послевоенное сопротивление на Западной Украине как «бандеровцев». А интеллигенция с удовольствием занялась разоблачением «советских мифов». При этом, естественно, исследователи и популяризаторы национализма отрицают или маскируют махровый антисемитизм и ксенофобию исторических идеологов ОУН, приводя ее к «европейскому виду». Все-таки сам Бандера не принимал значительного участия в нацистских чистках и даже успел посидеть в концлагере, был отпущен только в конце войны для организации партизанской борьбы с СССР. В принципе можно представить его как икону национально-освободительной борьбы «и против фашизма, и против коммунизма», если не высвечивать неудобные факты. Но героизация при Викторе ЮщенкоРомана Шухевича, прямо запятнанного массовыми уничтожениями людей и прямо участвовавшего в войне на стороне нацистов (батальон «Нахтигаль»), была победой не киевско-интеллигентской, но иммигрантской трактовки пантеона украинского национализма. (Носители и идеологи национализма после войны нашли приют в США и Канаде, из этой среды происходит, кстати, и жена Ющенко Катерина.)
Однако выстраивание подобных национальных мифов — вещь небезопасная. Точно так же, как реабилитация нацизма в Прибалтике провоцировала аналогичный процесс на Украине, «бандеризация» украинского национального мифа не осталась чем-то поверхностным. Если у простого народа в Галиции национализм — это продолжение сложной истории «обороны» от империй, защиты общинного пространства от государственных машин, то для киевской интеллигенции это способ обретения смысла существования в новом государстве, а ключевой мотив — защита своего столичного, отдельного от Москвы, статуса. Реформы, приход западных практик и стандартов, западных денег и грантов заставляли искать способы организации сознания, в которых «мы лучше России», хотя история и экономическая реальность не всегда могли оправдать такую амбицию. Поэтому для сохранения цельного мировоззрения требовалось «притвориться» националистом.
«Он из тех людей, которые, как говорят, fake it, then make it. То есть сначала имитирует, а затем имитация становится привычкой», — говорит про Петра Порошенко экс-глава секретариата Ющенко Олег Рыбачук. Этот принцип можно обобщить: национализм, совершая движение от фольклорной добавки к западному либерализму, стал приживаться — его не воспринимали как нечто чуждое и опасное. Еще в 2010 году, когда националистическая «Свобода» набрала 10% на выборах в Раду, многие в Киеве были в шоке: как же мы можем переносить нацизм после Бабьего Яра? Но сейчас даже половина правительства из свободовцев не кажется чем-то чудовищным. Это тот случай, когда бытие определяет сознание. Формирование своего государства в результате распада СССР требовало оправдания, и в топку шло все. И национализм, и заимствованное из Польши представление о себе как о последнем форпосте Европы перед лицом диких орд Востока.
Ще не вмерла?
Напрашивается печальный вывод: украинская, киевская, элита в принципе интеллектуально, мировоззренчески не способна пойти на переговоры о федерализации, это противоречит основам национального мифа. Это означает необходимость даже не просто переучреждения государства, но переучреждения нации (какой бы она сегодня ни была). Однако отказ от этого мифа (от «Украина не Россия») нечем заместить, а украинская государственность и без того трещит по швам. Как хорошо описал эту ситуацию в начале апреля известный французский антрополог Эммануэль Тодд, «Украине не свойственна жесткость российской культуры. Здесь больше индивидуализма, но больше разброда и неразберихи. Эта индивидуалистическая культура отличается от индивидуалистической культуры Франции отсутствием традиции государственности. Другими словами, на Украине существует местная культура, украинская культура, но нет концепции государства, а лишь некий принцип беспорядка. И сейчас, с учетом жесткости современных экономических отношений и подъема неолиберализма, который сам по себе скорее противоречит идее формирования государства, Украина превращается в так называемое failed state, несостоявшееся государство. Сегодня мы видим процесс распада украинского государства».
Читать дальше
