— Редко когда такие прогнозы сбываются. Когда запускали «Сапсан», пассажиропоток между Москвой и Питером был сильно недооценен. Дело в том, что новая инфраструктура не просто перераспределяет имеющиеся, но и создает новые потоки людей и грузов, генерирует новую экономическую активность и повышает мобильность населения. Предвосхитить и количественно оценить такие эффекты способны лишь очень профессиональные экономгеографы и социологи.
— С экономгеографами у нас, похоже, не меньшая пустота, чем экономическая пустота между Нижним и Казанью.
— В противном случае все наши инфраструктурные решения будут суммой векторов лоббистских усилий заинтересованных групп. Так, сегодня решения о реконструкции и строительстве новых аэропортов принимаются или, точнее, пробиваются губернаторами пропорционально их лоббистской мощи.
— И все же принципы экспертизы инфраструктурных проектов хотя бы более или менее понятны. А вот правильно организовать эмиссию — это, на мой взгляд, куда более сложная задача. За двадцать с лишним лет политики «денежного зажима» специалистов вообще не осталось.
— В Центральном банке есть прекрасная модель для макропрогнозирования, хорошие специалисты, так что это чисто технический вопрос. Один из каналов такой эмиссии — покупка ЦБ облигаций ВЭБа, выпущенных для финансирования конкретных проектов. Инфляционный эффект от этого будет очень небольшой, и, самое главное, эти деньги точно не попадут на валютный рынок, так как в рамках проектного финансирования их прохождение заранее строго прописано по направлениям.
— Значит, дело только за политической волей?
— В контексте нынешнего резкого сужения доступа российских банков и компаний на зарубежные рынки капитала сама жизнь нас подталкивает к такому решению. Альтернатива — сваливание в полномасштабную рецессию, то есть самоподдерживающееся сжатие экономической активности. Мне кажется, уже этой осенью политическое решение о кардинальной смене парадигмы денежно-кредитной политики будет принято.
— Далеко не факт. Даже кризис 2009 года ни на йоту не изменил денежную политику. Точнее, изменил: вместо эмиссии под покупку валюты ЦБ взял на вооружение концепцию инфляционного таргетирования, в рамках которой и обменный курс, и денежная масса не целевые, а побочные, эндогенные переменные.
— Кризис 2009 года — это был такой легкий испуг, на самом деле. К тому времени, когда лица, принимающие решения, готовы были осознать необходимость смены парадигмы, все уже рассосалось.
— По вашим ощущениям, сейчас будет другая ситуация?
— Совершенно! Жизнь под санкциями потребует нестандартных решений. Здесь есть тонкий момент: стоит ли Центральному банку использовать свои резервы на рефинансирование внешних долгов наших банков и корпораций, подобно тому как это было сделано осенью 2008 года. Я считаю, что, если нужна какая-то помощь, пускай Центральный банк помогает рублями, а компании сами решают вопрос покупки валюты на рынке для закрытия своих долгов. Не надо тратить валютные резервы на затыкание дыр.
— Шесть лет назад у решения рефинансировать международными резервами внешние долги рыночных игроков был серьезный мотив — избежать уступки иностранцам контроля над крупными корпорациями и банками. Сегодня вам такой риск кажется несущественным?
— В том-то и дело, что сегодня активы никуда не уйдут — степень обременения внешних займов акциями существенно меньше. Девальвация рубля в начале года и торможение в экономике привели к заметному улучшению платежного баланса, так что наши банки и компании вполне могут, не напрягая внутренний валютный баланс, купить валюту на рынке для обслуживания долга.
— Макроэкономически это разумно. Другое дело, что лоббистские силы могут опять воспроизвести «эскимо» 2008 года.
— Надо бережнее относиться к накопленным резервам. Такой подарок, как кратный рост цен на нефть в 2004–2008 годах, мы в ближайшее десятилетие вряд ли получим.
— Как вы вообще относитесь к институту бюджетных фондов, к «бюджетному правилу»?
— Весьма позитивно. Единственный упрек: надо было использовать накопленные средства Фонда национального благосостояния для капитализации пенсионной системы. Сегодня будущее нашей пенсионной системы выглядит совершенно незавидным. У нас опять произойдет то, что произошло в 1990-е годы: сжатие шкалы пенсий до уровня, близкого к прожиточному минимуму, никакой реальной дифференциации пенсий не будет. Сейчас на самом деле тоже ситуация неважная: человек мало работал — получает четыре тысячи, много — 12 тысяч. Ни та ни другая сумма не соответствует принципам социальной справедливости.
Читать дальше
