Б Соколов - Булгаков

Надо быть действительно ловкими нахалами, чтобы под маркой "научной книги" на десятом году революции давать такую чепуху читателю Советской страны, где даже каждый пионер знает, что легенда о существовании Христа не что иное, как поповское шарлатанство".

Ф. также был подвергнут критике за преподавание во Вхутемасе, где разрабатывал курс по анализу пространственности. Его обвинили в создании "мистической и идеалистической коалиции" с известным художником-графиком Владимиром Андреевичем Фаворским (1886-1964), иллюстрировавшим книгу "Мнимости в геометрии". Вероятно, нападки на Ф. подсказали Булгакову образ статьи в "боевой газете", направленной против Феси. Булгаковский герой тему диссертации имел прямо противоположную той, что была у Ф., - "Категории причинности и каузальная связь" (каузальность, в отличие от Ф., Феся явно понимает как простую причинность, не отождествляя ее с промыслом Божьим). Феся у Булгакова был приверженцем Возрождения, тогда как Ф. был глубоко враждебен ренессансной культуре. Но оба, и герой и прототип, по-своему оказываются романтиками, сильно обособленными от современной им жизни. Феся - романтик, связанный с культурной традицией Возрождения. Таковы и темы его работ и лекций, которые он читает в Хумате и других местах, "Гуманистический критицизм как таковой", "История как агрегат биографии", "Секуляризация этики как науки", "Крестьянские войны в Германии", "Респлинцитность формы и пропорциональность частей" (последний курс, преподававшийся в вузе, название которого не сохранилось, напоминает курс Ф. "Мнимости в геометрии" в Сергиевском педагогическом институте, а также лекции по обратной перспективе во Вхутемасе). Некоторые работы Ф. могут быть противопоставлены работам Феси, например, "Наука как символическое описание" (1922) - "Истории как агрегату биографии", "Вопросы религиозного самопознания" (1907) - "Секуляризации этики как науки", "Антоний романа и Антоний предания" (1907) (в связи с романом Г. Флобера "Искушение святого Антония") и "Несколько замечаний к собранию частушек Костромской губернии Нерехтского уезда" (1909) - "Ронсару и Плеяде" (о французской поэзии XVI в.). Темы работ Феси подчеркнуто светские, однако он увлекается западноевропейской демонологией и мистикой и потому оказывается вовлечен в контакт с нечистой силой. Ф., в отличие от Феси, по его собственному признанию, - романтик русской православной средневековой традиции, где, как и в работах Ф., сильно было мистическое начало.

Некоторые черты Ф., возможно, отразились и в позднейшем образе Мастера. Философ, как он сам писал в автореферате биографии для Энциклопедического словаря Гранат (1927), после 1917 г., "состоя сотрудником Музейного отдела... разрабатывал методику эстетического анализа и описания предметов древнего искусства, для чего привлек данные технологии и геометрии" и был хранителем Ризницы Сергиевского музея. Булгаковский Мастер до того, как выиграл по лотерейному билету 100 тыс. рублей и засел за роман, работал историком в музее. В автореферате для Словаря Гранат Ф. определял свое мировоззрение "соответствующим по складу стилю XIV-XV вв. русского средневековья", но подчеркивал, что "предвидит и желает другие построения, соответствующие более глубокому возврату к средневековью". Мастера в последнем полете Воланд уподобляет писателю-романтику и философу XVIII в. Вдохновение же главный герой последнего булгаковского романа черпает в еще более отдаленной эпохе Иешуа Га-Ноцри и Понтия Пилата.

Архитектоника "Мастера и Маргариты", в частности, три основных мира романа: древний ершалаимский, вечный потусторонний и современный московский, можно поставить в контекст учения Ф. о троичности как первооснове бытия, развиваемого в "Столпе и утверждении Истины". Философ говорил "о числе "три", как имманентном Истине, как внутренне неотделимом от нее. Не может быть меньше трех, ибо только три ипостаси извечно делают друг друга тем, что они извечно же суть. Только в единстве Трех каждая ипостась получает абсолютное утверждение, устанавливающее ее, как таковую". По мнению Ф., "всякая четвертая ипостась вносит в отношение к себе первых трех тот или иной порядок и, значит, собою ставит ипостаси в неодинаковую деятельность в отношении к себе, как ипостаси четвертой. Отсюда видно, что с четвертой ипостаси начинается сущность совершенно новая, тогда, как первые три были одного существа. Другими словами, Троица может быть без четвертой ипостаси, тогда как четвертая - самостоятельности не может иметь. Таков общий смысл троичного числа". Ф. связывал троичность с Божественной Троицей и указывал, что ее невозможно вывести "логически, ибо Бог - выше логики. Надо твердо помнить, что число "три" есть не следствие нашего понятия о Божестве, выводимое оттуда приемами умозаключения, а содержание самого переживания Божества, в Его превыше-ра-зумной действительности. Из понятия о Божестве нельзя вывести числа "три"; в переживании же сердцем нашим Божества это число просто дается как момент, как сторона бесконечного факта. Но, т. к. этот факт - не просто факт, то и данность его - не просто данность, а данность с бесконечно-углубленною разумностью, данность беспредельной умной дали... Числа вообще оказываются невыводимыми ни из чего другого, и все попытки на такую дедукцию терпят решительное крушение". По мнению Ф., "число три, в нашем разуме характеризующее безусловность Божества, свойственно всему тому, что обладает относительной самозаключенностью, - присуще заключенным в себе видам бытия. Положительно, число три являет себя всюду, как какая-то основная категория жизни и мышления". В качестве примеров Ф. приводил трехмерность пространства, трехмерность времени: прошлое, настоящее и будущее, наличие трех грамматических лиц практически во всех существующих языках, минимальный размер полной семьи в три человека: отец, мать, ребенок (точнее, воспринимаемой полной человеческим мышлением), философский закон трех моментов диалектического развития: тезис, антитезис и синтез, а также наличие трех координат человеческой психики, выражающихся в каждой личности: разума, воли и чувства. Добавим сюда и известный закон лингвистики: во всех языках мира первые три числительных - один, два, три относятся к древнейшему лексическому пласту и никогда не заимствуются.