Б Соколов - Булгаков

Только под утро Иван Яковлевич Снопков узнал как и чего. Он у прохожего спросил.

Прохожий ему говорит:

- А ты чего тут, для примеру, в кальсонах ходишь? Снопков говорит:

- Прямо и сам не понимаю. Скажите, будьте любезны, где я нахожусь?

Ну, разговорились. Прохожий говорит:

- Так что до Ялты верст, может, тридцать будет. Эва куда ты зашел".

Сходным образом в окончательном тексте Булгаков описывает пребывание С. Б. Л. в Ялте: "Открыв слегка глаза, он увидел себя сидящим на чем-то каменном. Вокруг него что-то шумело. Когда он открыл как следует, глаза, он увидел, что шумит море... и что, короче говоря, он сидит на самом конце мола, и что под ним голубое сверкающее море, а сзади - красивый город на горах.

Не зная, как поступают в таких случаях, Степа поднялся на трясущиеся ноги и пошел по молу к берегу.

На молу стоял какой-то человек, курил, плевал в море. На Степу он поглядел дикими глазами. Тогда Степа отколол такую штуку: стал на колени перед неизвестным курильщиком и произнес:

- Умоляю, скажите, какой это город?

- Однако! - сказал бездушный курильщик.

- Я не пьян, - хрипло ответил Степа, - я болен, со мной что-то случилось, я болен... Где я? Какой это город?..

- Ну, Ялта...

Степа тихо вздохнул, покатился на бок, головою стукнулся о нагретый камень мола".

Просторечный стиль рассказчика совпадает в обоих случаях. А вот реакция героев на происходящее оказывается прямо противоположной. Само слово "Ялта" успокаивает Снопкова, узнающего, что он не так уж далеко от дома забрался в своих странствиях. Наоборот, С. Б. Л. оно повергает в ужас. Директор Театра Варьете не в состоянии понять, как он за одно мгновение очутился в сотнях километров от Москвы. Различие здесь и в объектах осмеяния. У Зощенко в конечном счете рассказ юмористический, бичующий пьянство. Его герой - простой сапожник. "Землетрясение" - это как бы иллюстрация к известной поговорке "пьян как сапожник". У Булгакова же образ С. Б. Л. - образ сатирический. Пьянство - не единственный и далеко не главный порок директора Театра Варьете. Он наказан прежде всего за то, что занимает не свое место. В ранних редакциях С. Б. Л. был прямо назван "красным директором". Так официально именовались назначенцы из числа партийных работников, которых ставили во главе театральных коллективов с целью осуществления административных функций и контроля, причем "красные директора", как правило, никакого отношения к театральному искусству не имели. В эпилоге "Мастера и Маргариты" С. Б. Л. получает более подходящее при его страсти к выпивке и закуске назначение - директором большого гастронома в Ростове.

В образе С. Б. Л. отразился и материал фельетона "Чаша жизни". Известное замечание Воланда: "Я чувствую, что после водки вы пили портвейн! Помилуйте, да разве это можно делать!" выросло из сентенции одного из героев этого фельетона: "Портвейн московский знаете? Человек от него не пьянеет, а так лишается всякого понятия". С. Б. Л., пробудившись, припоминает только, как целовал какую-то даму и как ехал на таксомоторе со скетчистом Хустовым. В "Чаше жизни" один из героев. Пал Васильич, обнимает и целует неизвестную даму, а потом рассказчик помнит только, как они ехали на такси. Очнувшись же дома, он, как и директор Театра Варьете, оказывается не в состоянии подняться.

С. Б. Л. связан также с булгаковским фельетоном "День нашей жизни". Его герой возвращается домой после попойки и заплетающимся языком произносит последний монолог перед тем, как забыться: "Что, бишь, я хотел сделать? да, лечь... Это правильно. Я ложусь... но только умоляю разбудить меня, разбудить меня, непременно, чтоб меня черт взял в десять минут пятого... нет, пять десятого... Я начинаю новую жизнь... Завтра". С. Б. Л. якобы назначает свидание Воланду на десять часов, а затем директора действительно "черт взял" и кинул из Москвы в Ялту. В эпилоге С. Б. Л. начинает "новую жизнь": отказывается от портвейна и пьет только водку, настоянную на смородиновых почках, буквально следуя совету Воланда, "стал молчалив и сторонится женщин".

Ирония заключена в отчестве С. Б. Л. - Богданович, поскольку скорее не Бог, а черт принес Степу в Театр Варьете, где от него стонут подчиненные, так что на предположение администратора Варенухи, не попал ли С. Б. Л., как и Михаил Александрович Берлиоз, под трамвай, финдиректор Римский отвечает: " А хорошо бы было..."

Сомнительный разговор с Берлиозом "на какую-то ненужную тему", происходивший, "как помнится, двадцать четвертого апреля", который директор Театра Варьете связывает с печатью на двери Берлиоза и возможным арестом председателя МАССОЛИТа, восходит к переписке Булгакова с одним старым знакомым. 19 апреля 1929 г. ему написал из Рязани актер Николай Васильевич Безекирский. Он знал Булгакова осенью 1921 г., во время работы в Лито (Литературном отделе) Главполитпросвета. Безекирский сообщал: "Вы, вероятно, очень будете удивлены, что малознакомый к Вам пишет, но я вспомня наше короткое с Вами знакомство в трудное время и зная, что Вы некоторое время сами были в скверном материальном положении, а, следовательно скорее поймете мое теперешнее ужасное положение: я административно выслан на 3 года минус 6 губерний. Причина для меня до сих пор довольно туманная следователь ГПУ обвинял меня в контрреволюционном разговоре в одном доме, где я часто бывал, ну и в результате я в Рязани, лишился службы в Москве, не член уже стал союза и пр., и здесь я не могу нигде найти работы и я сейчас в таком положении, что хоть где-нибудь зацепись за крюк!" Судя по тому, что второе и последнее из известных писем Безекирского Булгакову с благодарностью за помощь датировано 26 апреля 1929 г. на открытке "для ответа" и поступило к Булгакову, как можно заключить по почтовому штемпелю, 28 апреля, то не дошедшее до нас письмо Булгакова Безекирскому было написано и отослано 24 апреля 1929 г., как раз в тот день, когда произошел разговор С. Б. Л. с Берлиозом. Дата 24 апреля - это также одно из косвенных доказательств, что действие "Мастера и Маргариты" в московской части происходит не позднее начала мая, иначе бы С. Б. Л. вряд ли мог бы вспомнить точно день "сомнительного разговора". Поскольку события романа приурочены именно к 1929 г., Булгаков, очевидно, сознательно использовал дату своего письма Безекирскому в эпизоде с разговором С. Б. Л. и председателя МАССОЛИТа. Отметим также, что происшествие с сосланным в Рязань актером было использовано в образе Мастера в одной из редакций романа, где упоминались "рязанские страдания" героя.