Глеб Морев - Диссиденты

Москва, 1968

© Андрей Зализняк

В общем, моя деятельность ограничивалась этим. Про демонстрацию в августе 1968 года, например, я ничего не знала. Я помню, как я услышала о ней по «Голосу Америки». Мы с сыном пришли в дом [Корнея] Чуковского в Переделкине, и там кто-то ко мне подошел и сказал об этом. Мы включили радио…

– Корней Иванович был дома?

– Да, Корней Иванович был, но это было в саду. С ним это не обсуждалось. Может, и обсуждалось, но я просто не помню этого совершенно. Я помню, у калитки кто-то меня остановил… чуть ли не моя мама, моя мама там была, она сказала, и мы сразу бросились – тут же оказался приемник под рукой – и стали слушать.

– И вам сказали, что Павел там?

– Да, сказали. Я ничего не знала до этого. И даже у меня смешанные чувства такие промелькнули: что же он, гад, не сказал! С одной стороны. А с другой стороны, у меня тут болтается, между прочим, двухлетний Антоша, и я не знаю, что бы я сделала. Я не такая, как Наташа Горбаневская. Так что, в общем, хорошо, что он мне не сказал, очевидно, потому что у меня не было проблем с выбором действий. Хотя Чехословакия, конечно, страшно на нас повлияла, действительно! Мы себя видели прямо в этой Праге весной! Просто это был какой-то… такая надежда. Я помню, мы ходили на фильм «Чехословакия: год испытаний». Очень хорошо сделанный фильм, и я его видела как сделанный специально для меня, я видела себя среди этих студентов там. Просто там была девушка, дико похожая на меня, и я как-то представляла, что я там. Потом я прочла, кстати, про этого режиссера [Анатолия Колошина], он был корреспондентом чуть ли не ТАСС, но сочувствовал. И фильм сделан был…

– Тайно сочувствуя.

– Да-да! Вот правда! Я потом с ним интервью читала. И я ходила на этот фильм раз десять, его показывали в кинотеатре «Россия». Так сейчас смешно воспоминать, господи, это была такая детская пропаганда по сравнению с тем, что сейчас видишь по телевизору, про Майдан и прочее. Не знаю, мне это даже не казалось пропагандой, это фильм для меня был.

– Вам важно было видеть фактуру свободы, лица…

– Да. Это были лица, свобода, этот воздух свободы. Поэтому, когда случилось вторжение, это был страшный шок! До этого, правда, летом приезжала Ева, молодая девушка из Праги, и нам рассказывала про все, про Пражскую весну. Мы знали о ней из первых рук. И рассказывала, что она вступила в партию Дубчека, чтобы его поддержать. И мне ужасно стыдно… Мне до сих пор стыдно за свои детские жестокости, когда я надувала лягушек через соломинку, – и то же самое, как мы тогда над ней смеялись и говорили: «Да ну, наши танки войдут – и вы их будете встречать цветами». Прямо так и говорили. И она плакала. Потом я о ней думала, конечно, в августе. Ужасно! Это был всплеск какой-то надежды, а потом все рухнуло, страшно совершенно. Нет, депрессии не было, но действительно казалось, что все, теперь никогда ничего… И вдруг появилась «Хроника».

«Хроника» частично делалась у меня. У меня была машинка, «Эрика» знаменитая. Иногда Наташа Горбаневская ко мне, наверное, из конспирологических каких-то соображений приходила стучать на машинке.

– Где вы жили тогда?

– На Бутырском Валу. У меня была уникальная ситуация – у нас с мужем и ребенком была отдельная квартира, как-то родители устроили. Ко мне приходили всякие люди. И [Илья] Габай за углом жил, на Новолесной, прямо буквально через Новолесную от нас. И к нему ходили, у него как раз подписывали тоже всякие воззвания. Развозила я эту «Хронику» по домам друзей, передавала иностранцам. Ну, в общем, больше ничего. А потом стали уже сажать людей близкого круга. Мы все стали подключаться, те, кого не посадили, начинали собирать передачи, еще что-то, доставать информацию и втягивались таким образом. Я ездила – [2 июля 1973 года] арестовали Гарика Суперфина, ездила с его мамой в Орел на суд, потом в Пермь на свидания, маму возила. Собирали передачи всякие.

Да, у меня еще было огромное преимущество! Мой муж, отец моего сына, уехал в Америку и оформил алименты через Инюрколлегию, и эти алименты выдавались – 200 долларов в месяц – чеками Д и не облагались никаким налогом. Поэтому я ходила в «Березку» и покупала уникальные совершенно вещи, типа колбасы копченой, и передавала это все тоже, включали это в передачу. Ездила еще по поручению Наташи Горбаневской в Ленинград, там в каком-то магазине «Детский мир» в отделе канцтоваров продавалась совершенно фантастическая бумага, удобная для самиздата, – тонкая, но достаточно хорошая. И закупали ее в больших количествах, я, помню, в рюкзаке возила.