Глеб Морев - Диссиденты

23 января 1974 года выпустил в самиздате заявление в поддержку А.И. Солженицына. Принимал участие в деятельности Русского общественного фонда помощи политзаключенным и их семьям. Осенью 1983 года объявил себя распорядителем фонда, но через неделю сложил полномочия.

В 1991 году рукоположен в диакона и священника к храму Рождества Иоанна Предтечи на Пресне, в 1993-м – пресвитера.

Настоятель храма Покрова Пресвятой Богородицы в Филях, член епархиальной искусствоведческой комиссии Московской патриархии. Живет в Москве.

– И я, и, думаю, очень многие впервые узнали ваше имя из мемуарной книги Солженицына «Бодался теленок с дубом», где он вспоминает, как зимой 1974 года, в момент оголтелой травли, предшествовавшей высылке, «бесстрашные трое молодых», как он пишет, – вы, Вадим Борисов и Евгений Барабанов – выступили с заявлениями в его поддержку. Понимали ли вы тогда, какими последствиями для вас этот шаг обернется?

– Да, конечно.

– Ощутили ли вы какие-то последствия этого заявления?

– Надо сказать, что мне 73 года, и у меня не очень хорошо с памятью, события далекого прошлого потерялись в моей памяти. Вы мне напомнили – и я вспомнил. Но что касается деталей… Помню, мое заявление начиналось так. Я писал (цитирует по памяти): «Я хочу в эти дни, когда беда идет в дом и в жизнь Александра Солженицына, чтобы прозвучало слово человека неименитого, слово благодарности и поддержки…» Вот такое было начало, если не ошибаюсь. И, собственно, все содержание в этом. Поддержка, желание выразить поддержку.

Семья Бориса Михайлова на даче в Лигачеве. 1983

© Из архива Веры Лашковой

– Были ли вы тогда лично знакомы с Александром Исаевичем?

– Нет.

– А с кем-то из его круга?

– На эту тему я не хочу распространяться.

– Как изменилась ваша жизнь после того, как вы это заявление выпустили?

– Она не изменилась, она осталась такой же. Никаких репрессий со стороны власти не было.

– Я читал, что вам помешали защитить кандидатскую диссертацию.

– Я ее защитил.

– Но позже, в 1988 году.

– Позже, да.

– Сильно позже…

– Ну, вы знаете это лучше меня (смеется) , но меня эти вещи совершенно не интересуют в моей жизни.

– Оглядываясь на то время, считаете ли вы для себя важным тот ваш шаг?

– Разумеется, конечно.

– Он как-то изменил вашу дальнейшую жизнь?

– Не думаю, что он как-то изменил мою жизнь. Моя жизнь текла своим чередом, и мои взгляды на жизнь в Советском Союзе, на советское общество, на присутствие в ней КГБ со всеми его присными никак не изменились. Все было так же, осталось так же, как и было.

– То есть к началу 1974 года вы уже были сформировавшимся в этом смысле человеком.

– В общем, да.

– А кто и что формировало вас?

– Советская действительность формировала меня. И какие-то мои личные представления о жизни, о справедливости, о правде, о лжи. Я говорю это без сарказма, потому что действительно я со старших классов школы уже понимал, что есть что в этом отношении. У меня выработалось совершенно определенное отношение к советскому строю, отношение негативное. И, я думаю, таких ребят было очень много, я уверен в этом.

– В 1970-е годы вы, как автор, принимали участие в парижском журнале «Вестник РСХД».

– Да, я любил этот журнал, очень высоко ценил его, он был мне очень близок. И какие-то статеечки мои небольшие там были, общекультурного плана в большей степени. Немного, но было. А активное участие – это громко сказано.

– Каков был круг вашего общения в 1970-е годы?

– Я не хочу об этом говорить. И то, что я сказал о своей памяти, – это не уловка, а абсолютная правда. И вообще рассказывать о своей жизни кому бы то ни было я совершенно не собираюсь. Лучше это направление оставить.

– В 70-е годы вы принимали участие в Фонде помощи политзаключенным, который был основан на средства Солженицына.

– Да.

– А в чем оно заключалось?

– Какие-то конкретные дела я не помню совершенно.

– Но вы знали распорядителей фонда – Александра Гинзбурга?..

– Гинзбурга я знал, встречался с ним, как и многие. Ну, так, редко. Дружен, естественно, я с ним не был, он гораздо старше меня был.

– А с Сергеем Ходоровичем?