Федор Раззаков - Страсть

С какой радостью и одновременно с завистью смотрю я, служа уже 20 лет в церкви, на семьи, которые живут по иным, по христианским законам, где много-много детей, где развод немыслим, невозможен, где брак освящен таинством венчания. И думаешь: боже мой, чего же нас лишили? Лишили самого главного, отняли радость семьи.

О смысле жизни мы не задумывались, мы жили как бараны, как, к сожалению, живет очень много людей. Ну как можно жить, не понимая, зачем ты живешь?! Не для того же родиться на свет, чтобы умереть? Как можно не знать всего этого, когда в любой церковной лавке есть книги на любые темы? В свое время мы не могли найти ответа, ибо занимались только социальными вопросами и стали жертвами перевернутой демагогии, когда нас учили везде искать врага…

Еще в школе, в девятом-десятом классах, мы уже прилично выпивали, это считалось шиком, нормой жизни, а главное – мы, девчонки, уравнивали себя с мальчиками, мужчинами, а поскольку я была очень тщеславной, то для меня отставание от кого бы то ни было всегда казалось невозможным. И я пила наравне с мальчишками. Рано начала материться, и все от меня были в восторге: своя в доску, лидер, вожак. Культивировала в себе остроумие, и тут мне не было равных: все анекдоты – мои, все хохмы, байки, истории – мои. Оттачивала язык. Вот так и вышло, что ко времени поступления во ВГИК я была уже как бы готовенько-развращенной. И это притом, что тайная моя жизнь была целомудренна и чиста долгое время. Душа ведь по природе своей христианка. Никто об этом не знал, потому что я всем говорила, что прошла медные трубы, иначе в компаниях бы не котировалась, так что еще один чисто русский порок во мне – сокрытие своих добродетелей. Как бы в угоду своей гордыне я слишком заигралась в игру, из которой потом трудно было выходить…

Я считаю, что меня развращал, к примеру, Хемингуэй и еще два-три писателя, которых, наравне с Кларой Цеткин, я могу назвать болящими. Портрет Хемингуэя висел, точно икона, чуть ли не в каждом красном углу. Западные властители умов изуродовали наши души, ибо мы работали под их героев. Нынче, когда я читаю книги духовного содержания, жития святых, просто жизнеописания моих воистину духовных современников, я с ужасом оглядываюсь назад: ведь они жили одновременно со мной, молились и страдали, но я о них ничего не знала. Выходит, что мы жили вне истории, вне России. Мы – московская «золотая» молодежь – никакого отношения к тому истинному, чем жила Россия, не имели, мы были сплошным уродством, помойкой…»

Сегодня Васильева по-прежнему служит казначеем в одном из столичных храмов. В кино снимается редко, да и то каждый раз испрашивает на это разрешения у своего батюшки (последний фильм с ее участием – эпизодическая роль в телесериале «Участок»).

Сын Васильевой и Рощина Дмитрий пошел по стопам матери: окончив ВГИК… стал священником. По словам матери: «При разнообразных внешних и внутренних дарованиях жизнь предлагала Дмитрию огромные соблазны. Так просто, без призвания, священнослужителями не становятся. Я думаю, это самая главная, самая трудная и самая мужская профессия на земле…»

Когда в середине 60-х Васильева (Ицыкович) поступила в Школу-студию МХАТ, за ней пытались ухаживать сразу несколько тамошних студентов. Но Татьяна предпочла им уже достаточно известного актера Михаила Державина, который покорил ее своим отношением: он, рискуя жизнью, лазал к ней в общаговскую комнату по водосточной трубе. Однако ничего путного из этого романа не вышло – вскоре они расстались. Потом Татьяна закрутила роман со своим однокурсником Анатолием Васильевым, влюбившись в него с первого взгляда. Чего нельзя было сказать о самом Васильеве, который долгое время не обращал на девушку абсолютно никакого внимания. Тогда она поставила перед собой цель – влюбить его в себя. С этого момента Татьяна стала буквально преследовать Васильева везде, где бы он ни появлялся, караулила его даже ночами, выведывая, куда он ездил и с кем вернулся в общежитие. Против такого натиска не смог бы устоять даже искушенный в жизни мужчина, не то что молоденький студент, каким в те годы был Анатолий Васильев. Вскоре они начали встречаться, а затем, чтобы поскорее получить отдельную комнату, решили расписаться. Причем сделали это не в Москве, а в Брянске, где тогда жили родители Васильева. Церемония выглядела очень скромно: на невесте не было подвенечного платья, а праздничный стол был по-студенчески скуден. Да еще невеста, вставая, умудрилась опрокинуть его со всем содержимым на пол. У кого-то из гостей тогда вырвалась фраза: «Это не к добру». Однако тогда на эти слова никто не обратил внимания.