Медленно тянулось время. Альберта дико поражало, почему, когда он играл, стрелки на часах летели стремительно, а в школе, как назло, передвигались медленно. Он ненавидел монотонно тикающие часы в классе. Почему так?… Он размышлял, рисовал какие-то закорючки, вспоминал разговоры с дядей, но невозможно было ничего понять. Спросить бы кого-нибудь, но Альберт не мог. Его проблемы с речью ужасали всех. Он много раз повторял одно и то же, чтобы потом внятно произнести.
Не мог сказать «Доброе утро», позвать сестру, мать, отца. Слова вырывались с трудом. Уже два года, как в школе он превратился во всеобщее посмешище. Выходя к доске, не мог говорить, и с позором, давясь слезами, садился на свое место. «Ты — умственно отсталый, — кричал учитель немецкого языка, — тебя давно пора выгнать! Из тебя ничего не выйдет. Даже родного языка не знаешь!».
Альберт рыдал, сжимал от злости кулаки, хотел ответить, но… не мог. Губы не слушались, а учеба стала адской каторгой с вечными насмешками и издевательствами.
— Не хочу… не хочу… не хочу, — повторял он матери каждый день, но более ничего произнести не мог. Несчастные родители звали докторов, платили деньги, но специалисты разводили руками.
— Подумайте о том, — произнес однажды популярный на всю Германию доктор, — чтобы отдать его в интернат. Я подозреваю у Альберта легкую степень слабоумия. Он не сможет жить в нормальном обществе.
С детства Альберт стал религиозен. Никто не понимал этого странного стремления. Альберт пытался объяснить: стремясь познать Вселенную, мы должны разобраться с Богом, если тот — ее автор. Зачем такое доброе существо сотворило этот ужасный мир?
Но перед Богом он испытывал и страх. Он захватывал его, стоило Альберту перешагнуть порог церкви. Какое же могущество у этой сущности, если она создала этот мир?…
Священники Альберта всегда удивляли. Он внимательно наблюдал за ними, замечая их настоящие чувства, эмоции, желания. За умиротворенными улыбками Эйнштейн видел ложь, игру, лицемерие. Честность, доброта, любовь превратились лишь в маску, за которой пряталось настоящее человеческое существо. Он не мог с этим смириться, ведь эти качества считал священными. Однажды он не выдержал…
— Бог милостив, и Он простит нас, — устало проговорил священник.
— А войны тоже Бог затевает? — крикнул Альберт со своего места. Эхо детского крика раскатами прошло по зданию церкви. Прихожане обернулись и уставились на задиру.
— Нет, но все происходит лишь по милости Божьей… — начал было священник.
— Нет, вы все врете, я-то это вижу, — закричал мальчик и выбежал прочь. Позже он сказал, что именно этот час и стал поворотным в его жизни. «Бог не играет в кости», — повторял он про себя, а физика стала единственным средством понять этот безумный мир.
«Учителя — безмозглые тупицы, лучшие ученики — идиоты. Те, кто умеет думать, никому не нужны», — повторял про себя Альберт. Учеба выровнялась, мнение учителей менялось по отношению к такому необычному ученику, но оставалось неоднозначным. Ненавидя уроки немецкого, презирая литературу, Эйнштейн говорил о физике и философии, не уставал подчеркивать отличникам свое превосходство, а учителей обожал ставить своими вопросами в тупик. Преподаватели были шокированы дерзостью и смелостью ученика.
— Нет, не умен! Просто не может быть умен! — брызжа слюной, кричал литератор. — Как можно говорить о Канте, если Шиллера не хочет читать?! Был бы умным — получал бы пятерки и не выпячивался, а то мнит о себе бог знает что! — он чуть не подавился.
Математик молча слушал коллег. «Задира» на голову превосходил отличников, предлагал смелые идеи, а математикой владел виртуозно, несопоставимо со школьной программой. Могло показаться, что мальчик несет чушь. И только общаясь с ведущими профессорами университетов, он понимал, что хотел донести Альберт. Становилось совестно и обидно за себя, за коллег и за то, во что он верил. Мальчик опровергал выверенные жизнью «уравнения». «Он — талант, но, остальные, как бы они не испортили ему жизнь… А то, глядишь, выгонят без аттестата, а я не смогу помочь». Через год так и произошло.
Читать дальше