Елена Морозова - Казанова

Представленный с великой торжественностью, Казанова произнес заранее заготовленную фразу:

— Сегодня самый счастливый момент в моей жизни. Наконец-то я вижу вас, дорогой учитель. Вот уже двадцать лет, сударь, как я почитаю себя вашим учеником.

— Сделайте одолжение, оставайтесь им еще двадцать лет, только потом не забудьте принести мне мое жалованье, — ответил Вольтер, и окружавшая его свита весело заулыбалась.

— Обещаю, а вы обещайте дождаться меня, — парировал венецианец.

— Даю вам слово, и я скорее с жизнью расстанусь, чем нарушу его, — согласился с ним философ.

Присутствующие рассмеялись — первый раунд остался за Вольтером, а Казанова почувствовал, что самолюбию его нанесен весьма существенный удар. Он не умел быть на вторых ролях, не умел уступать, выше себя ставил исключительно древних, а своих современников, сколь бы ни велики были их заслуги, полагал исключительно равными себе. Привыкший блистать красноречием, Казанова не мог простить философу, что тот с легкостью затмил его там, где он считал себя непревзойденным мастером, то есть в словесном поединке. «Насмешники вечно поддерживают одного в ущерб другому, и тот, за кого они, всегда уверен в победе», — обиженно написал Казанова в своих «Мемуарах». Поэтому в дальнейших разговорах с Вольтером Авантюрист видел лишь беспрерывную дуэль, в которой он только и делал, что парировал удары, то есть ни с чем не соглашался, а если соглашался, то сразу же выдвигал множество доводов от противного. Но, скорее всего, ни в один из четырех дней, проведенных Казановой в доме философа, Вольтер об этом так и не догадался, списав строптивость посетителя на его дурной характер.

Несмотря на обиду Казановы, Вольтер не мог не оценить по достоинству своего незаурядного собеседника, а так как в то время он работал над «Опытом о нравах и духе народов», то ему были интересны суждения гостя обо всем, что касалось Италии. Но отодвинутый свитой Вольтера на второй план, Казанова любой обращенный к нему вопрос почитал подвохом. Поэтому, когда его вполне невинно спросили, знаком ли он со своим соотечественником, энциклопедически образованным эрудитом и литератором графом Альгаротти, он ответил, что «знаком, но не как венецианец», ибо семеро из восьми жителей Венеции «не ведают о его существовании». Не менее уклончиво отозвался он и о другом венецианце, сочинителе пьес маркизе Альбергати, комедии которого Вольтер ставил в один ряд с сочинениями Гольдони. Назвав Альбергати «изрядным литератором», Казанова уточнил, что тот сочиняет «прескучные комедии», «утомляет читателя» и «в голове у него хоть шаром покати». Подобными нелюбезными отзывами Казанова, видимо, выражал свою досаду и на Вольтера, и на своих соотечественников, принадлежавших к венецианской аристократии и не принимавших в свой круг Казанову, что не могло не ущемлять его самолюбия.

Стремясь развеять желчное настроение гостя, хозяин спросил, кто является его любимым поэтом. «Ариосто», — ответил тот. И тут — к великому изумлению Казановы — Вольтер без промедления прочел наизусть два обширных отрывка из «Неистового Роланда», ни разу не ошибившись ни в словах, ни в интонации. Венецианец, знавший наизусть всю знаменитую поэму великого итальянца, ибо читал его по нескольку раз в год с пятнадцатилетнего возраста, слушал как завороженный, а когда Вольтер завершил декламацию, разразился аплодисментами и восхищенно заявил, что никогда еще не слышал столь проникновенного чтения «Роланда». Казанова был искренне растроган, ведь в свое время Вольтер опубликовал свое отрицательное суждение о поэзии Ариосто. Теперь же философ признавал свои суждения ошибочными и громогласно заявлял, что обожает Ариосто. Воспользовавшись тем, что гость пришел в приятное расположение духа, племянница Вольтера, госпожа Дени, попросила его прочесть отрывок из любимой поэмы — тот самый, из-за которого Казанова постоянно прибавлял к имени Ариосто эпитет «божественный». Казанова прочел последние тридцать шесть октав двадцать третьей песни «Неистового Роланда», повествующих о том, как рыцарь Роланд, узнав, что красавица Анджелика подарила свою любовь пастуху Медору, в отчаянии утратил рассудок: