Елена Морозова - Казанова

Работу Казанова нашел у своих давних врагов-инквизиторов, предложивших ему должность штатного осведомителя. Пересилив себя, Казанова согласился. Чтобы подписывать отчеты, он взял себе псевдоним: Антонио Пратолини. По мнению казановистов, Авантюристу пришлось занять столь незавидное место не столько из-за нужды в деньгах, сколько от острого, давно мучившего его желания обрести наконец ощущение безопасности, почувствовать себя защищенным, негонимым. Прощенный, он вернулся в родной город, но следом на крыльях молвы примчалась и его дурная слава. Оказавшись под жестким надзором властей, он в полной мере почувствовал, как прошлое довлеет над ним. Никто не считал его преступником, однако говорили о нем разное. К тому же недавно в Венеции была раскрыта запрещенная по тем временам масонская ложа, среди членов которой оказалось много знатных патрициев. Обнаружил существование этой ложи старый знакомец Казановы, Джанбаттиста Мануцци, отец того самого графа Мануцци, с которым Казанова смертельно разругался в Мадриде и помирился в Риме. Молодой Мануцци, несомненно, знал о принадлежности Авантюриста к вольным каменщикам и вполне мог сообщить об этом отцу, по-прежнему служившему осведомителем, а тот, в свою очередь, рассказать об этом своим начальникам. Следовательно, власти имели основания подозревать Казанову в тайных сношениях с местными масонами, то есть с людьми, занимавшимися противозаконной деятельностью, а возможно, и в стремлении восстановить разгромленную ложу. И вот, руководствуясь пословицей, бывшей в ходу еще у римлян: «Ворон ворону глаз не выклюет», Казанова принял предложение инквизиторов: он хотел обезопасить себя от любых подозрений.

В департаменте, кроме Казановы, состояли еще трое. В их обязанности входило все замечать и составлять отчеты обо всех нарушениях порядка. Отчеты писали о разном: о подозреваемых в шпионаже и в государственной измене, об изменявших женам и об оскорблявших общественную нравственность, об авторах непристойных стихов и богохульниках. Решения и меры на основании этих отчетов принимали начальники-инквизиторы. Все, что соглядатаи узнавали на службе, они были обязаны хранить в глубокой тайне; нарушителей ожидало суровое наказание, поэтому таковых не было. Возможно, поэтому о периоде службы Казановы в департаменте инквизиции известно немного, и в основном из косвенных источников.

Серьезных поручений Авантюристу не давали, памятуя о его прошлом. Ему было поручено наблюдать за нравами и время от времени исполнять роль цензора новых книг и спектаклей. Первый гневный отчет Казановы был направлен против роскоши, разврата, проституции и той легкости, с которой церковь стала соглашаться на разводы. Последнее явление он приписывал коррумпированности священнослужителей, готовых развести супругов из-за любого пустяка, лишь бы получить обещанную плату. В сущности, он лицемерно хулил ту жизнь, которой всегда жил сам, неизменно получая от нее удовольствие. Пожалуй, только развод возмущал его искренне, Ибо сам он всегда был сторонником брака, полагая сей институт наилучшим способом устройства женской судьбы. При этом супружескую верность он вовсе не почитал обязательной. Панегирик нравственности в устах (и под пером) Казановы звучал насмешкой; все понимали, что, отрекаясь от прошлого, Авантюрист пытается упрочить свое нынешнее, весьма шаткое положение. В искренность его, разумеется, не верил никто.

Тем временем Казанова переживал не лучшие дни. Страх вновь впасть в немилость и быть отправленным в изгнание не оставлял его ни на минуту. Каждое утро внутренний голос нашептывал ему: новая ссылка неминуемо будет означать, что он больше никогда не увидит Венецию. И Казанова исписывал лист за листом, критикуя пороки, присущие человеческой натуре, и не указывая ни на кого конкретно. Отчеты его более всего напоминали хвалебные трактаты во славу ханжества и лицемерия и нисколько не походили на доносы. Временами ему чудилось, что Венеции угрожает внешний враг, и тогда он принимался расписывать потенциальных противников Республики и изобретать всевозможные способы ее обороны. Его стали почитать визионером, однако докладам этим значения не придавали. А когда пустые рассуждения его вконец наскучили, было решено отправить его в Триест — наблюдать за маневрами австрийцев, стремившихся поставить под контроль порт Фьюме (теперь Риека), находившийся на подвластной Республике территории Далмации, угрожая тем самым торговым интересам венецианцев.