Елена Морозова - Казанова

Пока Казанова боролся с одной неприятностью, следующая была уже не за горами. В испанскую столицу прибыл барон Фрайтур из Льежа, распутник, мошенник и игрок. Познакомившись с ним за игорным столом, Казанова поведал ему, что собирается посетить Испанию, и теперь, по утверждению Авантюриста, Фрайтур специально отыскал его, дабы воспользоваться его связями и знакомствами.

Сам Казанова никогда не считал себя профессиональным игроком и всегда возмущался, когда его знакомцы по карточному столу почитали его таковым. Однако Соблазнитель лукавил, не желая разрушать созданный им образ вольного странника, философа и почитателя женских прелестей. В случае нужды он делал из игры источник существования, подправлял Фортуну, а также привлекал в игорные залы состоятельных знакомцев, неискушенных в тонкостях карточных игр. Барон, путешествовавший вместе с приятелем, необъятных размеров французом (что само по себе редкость), был с Казановой отменно любезен, венецианец отвечал ему тем же, и после пары обедов решил, что не будет ничего дурного в том, ежели он снабдит Фрайтура несколькими рекомендациями, а также познакомит его с некоторыми людьми.

Через какое-то время Фрайтур, явившись к Казанове, заявил, что у него вышли все деньги и он хочет занять у него пистолей тридцать-сорок.

— У меня есть кое-какие мысли, как провернуть хорошенькое дельце, после которого денег у нас будет в достатке, — завершил свою просьбу барон.

— Во-первых, я не знаю, что за дельце вы замыслили, а во-вторых, покуда оно принесет доход, я, дав вам денег, принужден буду лишиться необходимого, ибо сам стану испытывать нужду в деньгах, — ответил Казанова.

— Тогда хотя бы поговорите с нашим трактирщиком, дабы он перестал грозить нам и требовать уплаты.

— И этого я сделать не могу, ибо он уверится, что я за вас поручился, и станет требовать денег с меня, а я сейчас сам в стесненных обстоятельствах.

Несмотря на отказ Казановы Фрайтур продолжал бывать у него. Однажды на прогулке они встретили Мануцци, и Казанова представил барону своего приятеля. Мануцци, также игрок, денег Фрайтуру не дал, однако познакомил с ростовщиком, который по знакомству дал ему беспроцентный заем. Молодой итальянец несколько раз встречался с новым знакомцем уже без Казановы, который, поглощенный романом с доньей Игнацией и проектом по обустройству колонии и разведению овец и прочей живности в Сьерра-Морене, с легкостью позабыл про Фрайтура. Тем временем в Мадрид на смену Мочениго прибыл новый посланник Кверини; Мочениго направился посланником в Версаль. Фрайтур, не добившись успеха в Испании, тоже решил отбыть во Францию, но ему требовались деньги, чтобы заплатить трактирщику и на дорогу. Ни Мануцци, ни Казанова не были расположены давать их ему.

И вот как-то утром к Казанове пришел взволнованный Мануцци и сообщил, что на днях он отказал в деньгах барону Фрайтуру, тот поднял шум, и пришлось приказать более не впускать его. Однако сегодня ему принесли от него записку, где он грозился пустить себе пулю в лоб, коли Мануцци не даст ему взаймы сто пистолей.

— Три дня назад он говорил мне то же самое, а я ответил, что стреляться из-за ста пистолей глупо. Разобидевшись, он стал вызывать меня на дуэль, но я отказался. Советую и вам не давать ему денег.

— Не могу. Вот сто пистолей. Отнесите их ему от моего имени и попросите расписку, какую подобает, где он пообещает непременно вернуть долг.

Восхищенный подобным великодушием, Казанова отправился к Фрайтуру и нашел его в чрезвычайно возбужденном состоянии. Полагая, что волнение барона проистекает из-за безденежья, он вручил ему пистоли, получил в ответ требуемую расписку и, распрощавшись, пожелал ему доброго пути. Уходя, Казанова заметил, что Фрайтур по-прежнему был вроде как не в себе. Пообедав с новым посланником, обласкавшим Казанову еще более, чем предыдущий, он направился домой, три дня никуда не выходил, а затем, как было договорено, вновь отправился обедать к посланнику. Но в дом его не пустили, сообщив, что принимать не велено. Такой прием был подобен грому среди ясного неба. Казанова быстро написал записку Мануцци, прося его разъяснить причину столь резкой перемены отношения к нему, и отправил ее со слугой. Записку вернули нераспечатанной и сообщили, что отныне двери дома для него закрыты. Изумленный донельзя Казанова пообедал без всякого аппетита и, по испанскому обычаю, отправился на сиесту, дабы в это спокойное время все обдумать. Тут как раз принесли письмо от Мануцци, но дожидаться ответа посланец не стал.