Григорий Малышев - Эйви

Раз она шла, поскользнулась на припорошённом снегом льду. Больно ударилась, упала, заревела. Старик поднял её и прижал к себе.

– Не плачь, моя маленькая Эйви.

Она обняла его руками за шею и прижалась к щеке:

– Икки, – всхлипнула она, назвав его по имени, и это было её первое слово. Улыбка не сходила с лица старика, пока он нёс её.

Шерстистый зверь перекатывался с боку на бок, поочерёдно подставляя их солнцу, а мир старика наполнился нескончаемым звоном вопроса «почему»:

– Деда, а почему Пёс не разговаривает? – девочка старалась оседлать сидящую собаку, а та крутилась и облизывала шершавым языком её лицо.

Старик, сидя на бревне, чинил рыбацкую сеть, вплетая новые нити из сухожилий животных, он с удивлённым прищуром посмотрел на играющую рядом Эйви.

– Не говорит? Он же пёс…

– Но птицы в лесу говорят, звери. Все говорят, а пёс нет. И олени нет. И комары.

Старик почесал подбородок и похлопал по чурбаку рядом с собой, девочка уселась рядом и внимательно следила за работой старика, как его руки сплетали многочисленные узлы.

–Не знаю, правду говорят или нет, но песни поются у зимних очагов. Пока жили долгий век или жили короткий век люди и звери как один народ. С дальней земли, широкой реки, жили как братья и во всем помогали друг другу. И пели на одном языке. Куль-Отыр, ведомый тенью внутри него, посеял вражду и сомнения среди них и каждый запел на своём языке. А те, кто ушёл с человеком, свой язык забыли, а людской не выучили. Так и ходят безмолвные. Вут-Ими спустившись с небес, стала говорить и за людей и за зверей. А как она пропала…

– А куда пропала?

Он закончил работу и встряхнул сеть, посмотрел на хмурое небо и промолчал. Эйви нетерпеливо покрутилась на колоде, но не дождалась ответа и вернулась к своим играм.

***

– Деда, а почему? Деда, а как? Деда, а зачем?

Вопросы так и сыпались на него со всех сторон, он то хмурился, то улыбался, и на каждый вопрос отвечал сказкой или увлекательной историей. Старик, хоть и ворчал, но в душе расцвёл, и зияющая внутри пустота наполнялась новым смыслом.

Вопросы рождались неожиданно и, порой, сбивали старика с толку. Иногда взрослым трудно отвечать на детские вопросы, не потому, что они не знают ответ, а потому что не знают, что ответить. И самый неожиданный вопрос, который может выпалить неугомонный ребёнок, это:

– Деда, а откуда я взялась?

Старик в это время пробовал горячую рыбную похлёбку, он поперхнулся и почесал голову деревянной ложкой:

– День ли, ночь была, не помню, а сидел я однажды, думал. Три бы котла с рыбой вскипело, так долго или недолго думал, а тут с крыши капелька стекла, мне на ладонь упала и тобой обернулась. Видно, небо мне тебя подарило.

– Значит, я богиня, – засмеялась Эйви, прыгая на одной ноге вокруг очага.

***

Зверь ворочался, подставляя солнцу бока, и год за годом старик и девочка совершали свой круг по земле.

– И откуда вы все налетели? – с досадой спросила Эйви, отгоняя мошек и слепней от новорождённого оленёнка.

Старик усмехнулся. Он сидел на колоде перед летним чумом и чистил тяжёлым ножом свежую рыбу, вытер лезвие о штанину и спрятал нож в ножны. Свалив требуху, хвосты и головы псу, старик протянул девочке руки:

– Иди сюда, расскажу.

Эйви забралась старику на колени и устроилась подмышкой. Вокруг них сгущалась сказка:

– Давно или не очень, жил на свете злой менкв-великан. Когда бродил он по земле, то головой раздвигал бегущие облака, головой разрезал идущие облака. Под тяжестью его шагов прогибалась земля, стонала она под ним. Его могучие ноги исходили дальние земли, ближние земли, оставляя за собой раскуроченный лес. Никому проходу не давал. Ни человеку, ни зверю, ни птице перелётной. И пришёл он к людям Великой реки, полноводной реки. Кликнули люди заступницу Вут-ими. Вышла она на берег низкий, вышла она на берег высокий. Золотом сияют её доспехи, жаром пышет её дыхание, холодом сковывает её дыхание. Задрожала земля, потемнело небо, покраснела река. Семь раз небесный золотой старик менял свою солнечную упряжку. Семь копий было сломано, семь палиц разбито, семь сабель затуплено. Одолела Вут-ими великана. Рухнул он словно поваленное дерево, кедр так падает, лиственница так падает. Собрались люди на праздник, заложили большой костёр, до самого седьмого неба, до самого золотого крыльца. Но сердце менква было настолько черным, что пепел его превратился в гнус зудящий, комаров, мошку да оводов злых и разлетелись они по миру. Жалят людей и зверей нещадно. Пройдёт древнее время людей, наступит вечная эпоха людей, а гнус так и будет кусать и роиться над болотами.