Алан Фолсом - Послезавтра

— Ты подстрелил меня, подонок, сука! — завопил Гёц, покачнулся и рухнул на пол.

— Бросьте пистолет! Сейчас же! — Левой рукой Маквей отстранял Осборна, а в правой уже держал свой револьвер.

— Разумеется, — ответил Салеттл, перевел взгляд на Шолла и улыбнулся. — Эти американцы чуть было все не испортили.

— Бросьте оружие, немедленно!

Шолл смерил Салеттла взглядом, исполненным презрения.

— Вида?

Салеттл усмехнулся.

— Она жила в Берлине почти четыре года.

— Как вы посмели? — Шолл выпрямился. Он был в бешенстве, ярость охватила его. — Как вы посмели взять на себя...

Первая пуля Салеттла вошла в горло Шолла как раз над галстуком-бабочкой, вторая — прямо в сердце, разорвав аорту. Салеттла залило кровью. Шолл пошатнулся; в глазах его застыло недоумение. Потом он упал как подкошенный, словно из-под ног у него выбили опору.

— Сейчас же бросьте оружие, или я пристрелю вас! — взревел Маквей, держа палец на спусковом крючке.

— Маквей, не надо! — заорал у него за спиной Осборн.

Салеттл опустил руку с пистолетом, и Маквей снял палец с курка.

Салеттл повернулся к ним. Он был смертельно бледен и перепачкан кровью. Его фигура во фраке казалась нелепой, напоминая зловещего, отвратительного клоуна.

— Вы не должны были вмешиваться! — Голос Салеттла дрожал от злобы.

— Бросьте пистолет на пол! — приказал Маквей; он приблизился к Салеттлу еще на несколько дюймов, полный решимости пристрелить его в любую секунду. Осборн умолял Маквея не убивать единственного человека, который знал о том, что произошло. В этом он был прав. Но Салеттл только что застрелил двоих; Маквей не позволит ему разделаться еще с двумя.

Салеттл смотрел на них, все также не выпуская оружия из опущенной руки.

— Бросьте пистолет на пол! — повторил Маквей.

— Настоящее имя Каролины Хеннигер — Вида, — сказал Салеттл. — Несколько лет назад Шолл приказал убить ее и мальчика. Я тайно привез их сюда, в Берлин, и изменил их имена. Она позвонила мне сразу же, как только скрылась от вас. Она думала, что вы из Организации. Что они нашли ее. — Салеттл помолчал и продолжал еле слышным шепотом: — Организация знала, куда вы направляетесь. Поэтому выйти на нее было очень легко. А затем — на меня. И все бы сорвалось.

— Вы убили их? — спросил Маквей.

— Да.

Осборн шагнул вперед; глаза его блестели от возбуждения.

— Вы сказали, все бы сорвалось. Что именно? О чем вы?

Салеттл не ответил.

— Каролина, или Вида, как бы там ее ни звали — она была женой Либаргера, — настаивал Осборн. — Мальчик — их сын.

Салеттл прошептал:

— Кроме того, она была моей дочерью.

— Господи!!

Осборн и Маквей переглянулись; обоих охватил ужас.

— Лечащий врач мистера Либаргера летит в Лос-Анджелес утренним рейсом, — сказал вдруг Салеттл ни с того ни с сего, словно приглашая их присоединиться к ней.

Осборн уставился на него.

— Черт побери, что вы люди? Вы убили моего отца, свою родную дочь и внука и Бог знает скольких еще. — Голос Осборна дрожал от гнева. — Почему? За что? Чтобы защитить Либаргера? Шолла? Эту вашу Организацию? Почему?

— Джентльмены, — тихо произнес Салеттл, — оставьте Германию немцам. Вы сегодня уже пережили один пожар. Боюсь, что из второго вам не выбраться, если вы сию же минуту не покинете здание. — Он силился улыбнуться, но не смог. Его глаза остановились на Осборне. — Почему-то считается, что это очень трудно, доктор. Вовсе нет.

В мгновение ока Салеттл сунул дуло пистолета в рот и спустил курок.

— Частное предпринимательство, — произнес Либаргер в микрофон, и голос его проник в самые отдаленные уголки Золотого Зала, — немыслимо в эпоху демократии.

Оно возможно лишь тогда, когда народ обладает здравой идеей власти и личности.

Он помолчал и, опершись на трибуну, изучал лица сидящих в зале. Эта его речь звучала не впервые, хотя он несколько видоизменил ее, и большинство уже слышало ее. Он произнес эту речь очень давно, двадцатого февраля тысяча девятьсот тридцать третьего года перед небольшой группой магнатов делового мира. Оратор вступил в союз с богатыми общественными институтами, которые в тот зимний вечер вверили свои капиталы новому канцлеру Германии Адольфу Гитлеру.

Юта Баур вытянула шею, опустила подбородок на руки и полностью отдалась во власть того чуда, которому была свидетельницей, — перед ней с триумфальной речью выступал тот, кто был объектом полувековых мучений, сомнений, тревог и адского тайного труда. Густав Дортмунд, глава «Бундесбанка», сидел у нее за спиной, прямой, как столб; его лицо не выражало никаких эмоций — сторонний наблюдатель, не более. Однако внутри у него все трепетало, ибо он понимал, к чему приблизился.