Алан Фолсом - Послезавтра

Как лечащий врач мистера Либаргера, Салеттл знал, что его пациент испытывает глубокую привязанность и доверие к Джоанне и что ни с какой другой женщиной он не сможет чувствовать себя достаточно свободно и раскованно. Прекрасно понимая, что и Либаргер и Джоанна с возмущением отклонят предложение о проведении такого испытания, если их об этом попросят, Салеттл выбрал другой путь. Обоих накачали наркотиками, эксперимент провели, сделали видеозапись, которую и показали совету директоров. Больше никого в комнате не было, камера управлялась дистанционно.

— Джоанна, пойми, для них это обычный бизнес, и ничего больше. Я так протестовал, что мне даже предложили уйти из корпорации, если я не угомонюсь. Ты понимаешь, что этого я сделать не мог, — даже ради тебя и мистера Либаргера не мог. Лучше все-таки, чтобы рядом с тобой был я, а не кто-нибудь чужой... Прости меня... — нежно повторил он, когда из ее глаз снова полились слезы. — Еще один день, Джоанна, пожалуйста... Ради мистера Либаргера. После Берлина ты сможешь вернуться домой.

Фон Хольден, растянувшись на полу, почесывал щенячье брюшко. Сенбернар лежал на спине, задрав вверх все четыре лапы.

— Но если ты все-таки решишь уехать прямо сейчас, я пойму тебя. Только скажи, и я распоряжусь, чтобы тебя отвезли в аэропорт. Мы найдем кого-нибудь другого для мистера Либаргера, сделаем, что возможно, чтобы он завтра чувствовал себя хорошо...

Джоанна колебалась. Жестокий эксперимент, в который ее так бесцеремонно вовлекли, вызывал у нее гнев и отвращение, но при этом ей было жалко мистера Либаргера, с которым обошлись так же отвратительно, как и с ней, и с благополучием которого она уже привыкла считаться.

Фон Хольден убрал руку, и пушистый шарик вскочил на задние лапы и облизал его пальцы. Фон Хольден почесал щенка за ушками и потрепал эти шелковые ушки с той же теплой, обезоруживающей улыбкой, которая покорила Джоанну еще при первой их встрече... И в эту минуту она поверила его рассказу, сочтя его вполне убедительным, и решила выполнить его просьбу.

— Хорошо, я поеду с тобой в Берлин, — произнесла она с робкой и печальной улыбкой.

Потянувшись к ней, фон Хольден благодарно коснулся губами ее лба.

— Джоанна, я должен немедленно вернуться в Берлин, чтобы закончить последние приготовления. Очень жаль, но иначе никак нельзя. А ты полетишь завтра вместе с мистером Либаргером и остальными.

Джоанна снова заколебалась, на мгновение ей захотелось изменить свое решение, но потом она спросила:

— Мы увидимся там?

— Конечно, — улыбнулся фон Хольден.

Джоанна почувствовала, что невольно ее губы растягиваются в улыбку. И впервые с тех пор, как она увидела злополучную запись, она расслабилась и успокоилась. Фон Хольден потрепал щенка за уши, встал и протянул руку Джоанне, помогая ей встать. Он вынул из кармана конверт и положил его на журнальный столик.

— Корпорация просит тебя забыть об этом инциденте и не держать на нее зла. Надеюсь, содержимое этого конверта хоть сколько-нибудь тебе в этом поможет. Увидимся в Берлине, — шепнул он на прощание и вышел.

Джоанна стояла, глядя на конверт, щенок прыгал у ее ног. Наконец она взяла конверт и распечатала его. И тут же изумленно ахнула. В конверте лежал чек на пятьсот тысяч долларов.

«Мерседес» Реммера свернул с Харденберг-штрассе и въехал в подземный гараж дома № 15 из стекла и бетона, где располагался муниципалитет. Одна из серых машин федеральной полиции скользнула внутрь следом за ним и встала рядом. Осборн хорошо рассмотрел лица сидевших в ней мужчин, когда шел к лифту. Они оказались совсем молодыми, не старше тридцати. Он почему-то удивился, что находится под защитой людей моложе его. Его это не то чтобы задело, просто было непривычно. Осборн считал, что в полиции служат зрелые мужчины, которые превосходят его жизненной мудростью и опытом. И вот оказалось, что это совсем не обязательно. Осборн сам не знал, почему он вдруг над этим задумался. Может быть, потому, что подсознательно пытался оградить себя от мыслей о новых испытаниях.

Два часа они провели в подвальном кабинете ресторана, ожидая звонка от Хонига. Наконец тот позвонил и сказал, что судья Отто Гравениц ждет их у себя в три часа дня.

По дороге Маквей коротко проинструктировал Осборна, что тот должен говорить судье. Самое главное — это слова Мерримэна, произнесенные им перед смертью. Желательно, чтобы показания Осборна свелись к пересказу этого эпизода. А об остальном лучше умолчать, в особенности о частном детективе Жане Пакаре, о шприце, наркотике и прочем. Маквей опасался, как бы Осборн не наболтал лишнего и не дал оснований предъявить ему самому обвинение в покушении на убийство.