Роберт Фериньо - Дрожь

Снимок задрожал в руке Джейн. Из-за нее Мария получила первый за тридцать два года работы выговор. Однако все равно изучила фотографию, несмотря на запрет доктора Чакабарти. Хоулт положила изображение на стол, слегка смущенная своим нездоровым интересом к вещам, явно не относившимся к расследованию. Да и снимок в целом уже не имел никакой ценности. Больше не нужно было класть его в пакетик. Да и вообще хранить. Мария позвонила сегодня утром из лаборатории.

— Джейн, мне очень жаль, но фото «чистое», — сказала она.

«Мне тоже жаль», — подумала Джейн.

Она пролистала досье на Джонатана, которое недавно завела. Практически вся немногочисленная информация была связана с профессиональной деятельностью. О личности как таковой — почти ничего. Серийные убийцы формируются еще в детстве, черточки преступника видны уже в раннем возрасте. Однако последние несколько дней Хоулт была слишком занята, чтобы расспрашивать соседей, помнящих Джонатана маленьким, школьных учителей и тренеров. Если бы анализ снимка что-то показал, она бы повидалась со всеми, но теперь...

Хоулт подвинула папку Джонатана к папке Джимми. Вторая выглядела потолще, в ней содержалась информация об арестах, финансовые документы, записи телефонных звонков. Все это она перечитала после встречи с Джонатаном, взволнованная его рассказом о смутном прошлом брата. И снова перечитала после визита к Мишелл Фэрфилд.

Хоулт пошла на кухню, но по дороге задела стул, ушиблась и, разозлившись на собственную неуклюжесть, села. Потолок и стены кружились перед глазами. Наверное, придется посидеть тут, пока не пройдет. Эрик называл эту комнату палатой ужасов, что наиболее полно отражало узость его мышления. Хоулт совсем не скучала по нему и никогда не сожалела из-за того, что все закончилось. Может, только в первое воскресное утро, когда проснулась одна и поняла, что не с кем почитать газету и поспорить о политике. Что бы ни говорила ее мама, планка у нее была не так уж и высока. Она просто хотела мужчину, умеющего хорошо целоваться, готового иногда помассировать ей ноги и не спрашивающего, о чем она думает. Неужели это так много? Хоулт потерла глаза. Наверное, слишком серьезные у нее требования, поэтому она по-прежнему одинока.

Хоулт посмотрела на заметки и фотографии, прикрепленные к стене. Действительно похоже на палату ужасов. Хоулт старательно собирала все, имеющее отношение к преступлениям Яйца. Она надеялась разобрать его почерк. Впрочем, если у него и был свой почерк, то писал Яйцо исчезающими чернилами.

Жертвы являлись представителями разных рас, полов и возрастов: от семнадцатилетнего атлета до шестидесятитрехлетнего повара. Места преступлений тоже имели мало общего между собой. Все убийства совершались в темное время суток, но смерть наступала и ранним вечером, и в предрассветные часы. Не нашлось ни отпечатков пальцев, ни следов от обуви, никаких волокон, волос, а также намеков на сексуальный характер преступлений или ограбление.

Короче говоря, между убийствами не было ни одной связующей нити. Единственное, что их объединяло, — это выстрел в голову из револьвера тридцать восьмого калибра. В округе Ориндж и Лос-Анджелесе было зарегистрировано 23 455 таких револьверов, а примерно вдвое больше осталось незарегистрированными. Если бы не письмо от маньяка, которое получил Джимми, полиция никогда не связала бы эти убийства в одну цепь.

Остальные пятеро детективов, с которыми работала Хоулт, отнеслись к письму крайне скептически. Дело продвигалось исключительно на энтузиазме самой Хоулт. Все прочие полагали, что любой психопат с нездоровым юмором мог отправить это послание в редакцию.

Даже если не брать в расчет письмо, говорила им тогда Хоулт, существуют результаты баллистической экспертизы — все шесть жертв были убиты разрывными пулями фирмы «Глейзер». Хоулт полагала, что их использование — уже своеобразный почерк маньяка. Подобные пули стоили в два или три раза дороже обычных и достаточно редко использовались в уличных убийствах. Шесть жертв за пару недель, и в каждого убитого стреляли разрывными. По одному выстрелу на каждого. Естественно, Хоулт видела здесь четкую связь.

Ее версию утопила Имеки. Хоулт вела расследование, но лейтенант Каролин Имеки имела право последнего слова, поскольку являлась руководящим лицом. Имеки отмалчивалась в течение месяца, позволяя Хоулт искать истину, а потом в один прекрасный солнечный калифорнийский день взяла и закрыла дело. Притом закрыла с явным удовольствием.