Дэн Симмонс - Мерзость

— Узнаешь, Ричард?

Тот в ответ лишь кивнул.

— Каждый из нас тащил такую штуковину на высоту двадцать семь тысяч триста футов, не так ли, Ричард? — сказал Финч. — И мы поднялись бы еще выше, если бы стеклянная трубка в маске Брюса не лопнула от холода.

— Ненамного выше, — заметил Дикон. — В тот день мы не поднялись бы на вершину, Джордж. Это было просто невозможно.

Финч улыбнулся своей странной, напряженной улыбкой.

— Мы с вами могли бы покорить ее, отправив Брюса назад в пятый лагерь, а сами продолжив двигаться к гребню и выше… и если были бы готовы умереть там. Думаю, мы добрались бы до вершины к заходу солнца.

Дикон снова покачал головой. Я понял, что он отрицает не эту возможность — что они вдвоем поднялись бы на вершину Эвереста на закате солнца в тот день в конце мая 1922 года, — а лишь то, что он, Дикон, готов заплатить за это жизнью.

Я решил задать очевидный вопрос (но, возможно, оскорбительный для Финча, который отстаивал необходимость использования кислорода на Эвересте).

— А эта аппаратура действительно помогает? Большинство английских альпинистов, которых я знаю, против использования ее на Эвересте.

К моему удивлению, ответил мне Дикон:

— Большинство английских альпинистов не поднимались на высоту даже нижней части Северного седла Эвереста. В противном случае они знали бы о преимуществах кислорода… возможно, он так же необходим, как запасы продуктов или печка, на которой растапливают снег, чтобы получить горячую воду.

Вероятно, у нас с Жан-Клодом был скептический вид — у меня точно, — потому что Финч пустился в подробные объяснения. Паузу он сделал всего один раз.

— Джентльмены, вам удобнее метрическая система мер или английские футы?

— Все равно, — ответил Жан-Клод.

Я признался, что метрическая система для меня непривычна. Несмотря на частое использование метров и километров во время своих восхождений во Франции, Италии и Швейцарии, мне все равно трудно пересчитывать их в футы или мили.

— Тогда буду пользоваться и тем, и другим, — сказал Финч. — Всего один пример. Во время экспедиции тысяча девятьсот двадцать второго года были две серьезные попытки покорения вершины из выдвинутого вперед базового лагеря, который в том году располагался на высоте пяти тысяч ста восьмидесяти метров — то есть семнадцати тысяч футов, мистер Перри. Джордж Мэллори и Говард Сомервелл во время своих попыток поднялись на высоту восьми тысяч трехсот двадцати метров, приблизительно двадцати семи тысяч футов, за четырнадцать с половиной часов. И это — запомните — без кислорода. Таким образом, скорость подъема Мэллори и Сомервелла составляла сто двадцать метров — приблизительно триста девяносто три фута — в час. Пока все понятно?

Мы с Же-Ка кивнули, но я был неискренен. Нить математических выкладок я потерял уже на первой цифре.

— Затем Ричард, Джеффри Брюс и я, также выступив из выдвинутого вперед базового лагеря, поднялись на высоту восьми тысяч трехсот двадцати метров… двадцати семи тысяч трехсот футов, о чем я уже говорил и к чему буду еще возвращаться, поскольку это самая высокая точка на Эвересте, на которую поднимался человек до исчезновения Мэллори и Ирвина в прошлом году. С кислородом нам понадобилось двенадцать часов с четвертью, чтобы подняться на эту высоту. Получается, что мы втроем, пользуясь примитивными кислородными аппаратами, шли со скоростью сто пятьдесят метров… или примерно пятьсот семнадцать футов в час. Совершенно очевидно, что это выше скорости восхождения Мэллори или Сомервелла, и Ричард согласится со мной, что мы могли бы подняться еще выше, если бы сильный ветер на гребне не вынудил нас к медленному траверсу Северной стены.

Жан-Клод поднял палец, словно студент, намеревающийся задать вопрос преподавателю.

— Однако вам пришлось повернуть назад из-за поломки клапана в аппарате Брюса. Значит, в конечном итоге кислородные баллоны лишили вас шанса подняться на вершину.

Финч улыбнулся.

— Проблему с клапаном мы еще подробно обсудим, когда я до нее дойду. Но не забывайте, месье, о еще одном преимуществе баллонов с кислородом на такой высоте. — Он перевел взгляд на Дикона. — Они спасли жизнь нам троим.

— Как это? — спросил я.

— Двадцать четвертого мая мы с Ричардом и Брюсом отправили носильщиков вниз и поставили палатку на открытом месте на высоте двадцать пять тысяч шестьсот футов — семьдесят восемь сотен метров. В результате мы оказались запертыми там на тридцать шесть часов из-за сильного ветра, который буквально приподнимал палатку над землей. Палатка превратилась в парус на краю обрыва глубиной в три тысячи футов. Спать было невозможно, и мы провели весь день и всю ночь, пытаясь удержать пол палатки, а время от времени кто-то выходил на ураганный ветер, чтобы привязать еще одну веревку к камню. Когда буря немного ослабла, нам нужно было немедленно спускаться ниже, но никто этого не хотел, несмотря на то, что у нас заканчивались продукты, а тела онемели от холода. В ту ночь мы сильно ослабли, и у всех троих появились первые признаки переохлаждения, которые к утру стали бы необратимыми. После еще одной бессонной ночи на этом коварном холоде никто из нас не смог бы спуститься в лагерь. Тогда я вспомнил о баллонах с кислородом, которые мы захватили с собой.