Дэн Симмонс - Мерзость

— Я член клуба, — отвечает Дикон. — Мы беспрепятственно попадем в Комнату карт.

Мы с Же-Ка переглядываемся.

Если не считать бюста Дэвида Ливингстона в нише стены, окружающей внутренний дворик, ничто не указывает на то, что для географов и путешественников это приземистое кирпичное здание является центром вселенной.

Внутри у нас берут пальто и шляпы, а затем пожилой, седовласый мужчина во фраке и белом галстуке говорит:

— Мистер Дикон. С возвращением, сэр. Мы уже давно не имели удовольствия видеть вас здесь.

— Спасибо, Джеймс, — отвечает Дикон. — Если я не ошибаюсь, полковник Нортон и еще несколько человек ждут нас в Комнате карт.

— Да, сэр. Собрание у них закончилось несколько минут назад, и пятеро джентльменов ожидают в Клубной комнате, примыкающей к Комнате карт. Вас проводить?

— Спасибо, Джеймс, мы сами найдем дорогу.

В широких коридорах с до блеска натертыми полами и стеклянными витринами хочется разговаривать только шепотом, как в церкви, но голос Дикона остается таким же громким, как снаружи.

Комната карт очень красивая — стеллажи с книгами в кожаных переплетах, длинные столы с картами на деревянных распорках, большой глобус, на котором может балансировать акробат, катя его по Кенсингтонскому бульвару, — но не такая огромная, как рисовало мне воображение. Одну сторону помещения занимает один из многооконных портиков построенного в 1875 году здания, во встроенном в противоположную стену камине горит огонь. Когда мы подходим, Хингстон, Ноэл, Нортон, Сомервелл и Оделл встают, Дикон представляет нас с Же-Ка, и затем мы трое садимся в последние из восьми глубоких кожаных кресел, поставленных полукругом напротив камина. В окнах за нашей спиной свет заходящего солнца превратился в рассеянное золотистое сияние.

Пока Дикон нас знакомит и мы обмениваемся рукопожатиями, я понимаю, что хотя раньше не видел никого из этих людей, но представляю, как они выглядят, — по опубликованным фотографиям их многочисленных экспедиций. Но на тех снимках почти у всех бороды — или по меньшей мере пышные усы, — а теперь они чисто выбриты, если не считать пары аккуратно постриженных усиков, так что на улице я, скорее всего, прошел бы мимо, не узнав этих людей.

Полковник Эдвард Феликс «Тедди» Нортон необыкновенно высок — как я понимаю, по крайней мере на дюйм выше моих шести футов и двух дюймов, — и все в нем, от спокойных и уверенных манер до холодного взгляда, выдает военного, который давно привык командовать. 37-летний доктор Ричард Хингстон отличается хрупким телосложением — он не альпинист (в последней экспедиции 1924 года он выполнял обязанности врача и биолога), — но мне известно, что он поднялся в четвертый лагерь на Северном седле, чтобы оказать помощь пораженному снежной слепотой Нортону и другим пациентам, которые там застряли. Во время войны он служил врачом во Франции, Месопотамии и Восточной Африке и был награжден за храбрость Военным крестом. Может, Хингстон и не альпинист, но я смотрю на него с огромным уважением.

Теодор Говард Сомервелл — друзья называют его Говардом, и Дикон так и представил его нам — тоже хирург и бывший миссионер, но внешность у него как у портового грузчика. Дикон рассказывал нам, что Сомервелл фактически не вернулся в Англию после экспедиции на Эверест в 1922 году, а предпочел жить и работать в медицинской миссии в Нейяуре на юге Индии. Он приехал в Лондон лишь для того, чтобы почтить память Мэллори и Ирвина и присутствовать на собраниях и приемах Альпийского клуба и Королевского географического общества.

Сомервелл — красивый мужчина, даже без густой темной бороды, которой он щеголяет на снимках из Тибета, а его вьющиеся волосы, дочерна загорелое лицо, выразительные черные брови и вспышки белозубой улыбки придают ему щегольской вид. Однако он не таков. Дикон почти никогда не рассказывал о том, что ему пришлось пережить на войне, но однажды ночью, когда в прошлом году мы разбили лагерь высоко в горах, заметил, что Сомервелл — его близкий друг — превратился в убежденного, почти фанатичного пацифиста после того, как в первое утро битвы при Сомме вместе с тремя другими хирургами оперировал в медицинской палатке тысячи раненых солдат, многие из которых были смертельно ранены и понимали это. Дикон сказал, что Сомервелл говорил с сотнями людей, которые лежали снаружи на окровавленных носилках или плащ-палатках; каждый, вне всякого сомнения, знал, что промедление с медицинской помощью будет стоить им жизни, но ни один раненый не попросил помочь ему первому. Ни один.