Дэн Симмонс - Мерзость

— Вероятно. Именно так он относился к своим источникам, которые соглашались рисковать своей жизнью и жизнью родных, предавая своих австрийских или немецких хозяев. Из того немногого, что Перси мне рассказывал — обычно после изысканного обеда с обилием вина, — следует, что шпионаж — это по большей части выплата денег неприятным субъектам.

— Значит, — сказал я, указывая на тело молодого человека, карманы которого мы продолжали обыскивать, — этот австриец был неприятным субъектом.

— Не думаю. — Слова Реджи были едва различимы за воем западного ветра. — Взгляните на паспорт еще раз, и вы поймете, почему он сделал то, что сделал, рискуя всем, что у него было.

Я пролистал паспорт, но не заметил ничего интересного. «ИМЯ: Курт Абрахам Майер. ДАТА РОЖДЕНИЯ: 4 октября 1907. ПРОФЕССИЯ: ученик наборщика».

— Вот. — Дикон указал на готический шрифт следующего раздела: ВЕРОИСПОВЕДАНИЕ. Ниже располагалась запись, сделанная красивым чиновничьим почерком: ИУДЕЙ.

— Он шпионил для вашего кузена потому, что был евреем? — спросил я Реджи, но она не ответила.

Из нагрудного кармана норфолкской куртки на трупе кузена она извлекла плотный конверт из коричневой бумаги и заслонила своим телом от ветра, порывы которого рвали конверт из ее рук.

Внутри большого конверта было пять других поменьше. В каждом одинаковое количество фотографий — семь. Я не видел, что это за снимки, поскольку Реджи наклонилась над ними, но подумал, что за 15 тысяч фунтов наличными это должны быть как минимум фотографии новейших военных аэростатов графа Цеппелина.

— Ах-х. — Это было нечто среднее между удивлением и отказом поверить в некое откровение. — Хотите посмотреть, джентльмены, за что отдали свои жизни Перси и Майер?

Все, за исключением Пасанга, кивнули. Доктор был занят: он разрезал жилет и рубашку на теле Майера, чтобы осмотреть пулевое ранение плеча, ниже ключицы.

— Будьте осторожны, — сказала Реджи. — Тут пять одинаковых комплектов, причем в одном конверте негативы. Не дайте ветру вырвать их у вас из рук. — Она протянула Дикону один из конвертов с фотографиями, который взглянул на все семь, медленно кивнул и передал Жан-Клоду.

Же-Ка с лихвой компенсировал сдержанность Дикона — и голосом, и физической реакцией. Его голова дернулась назад, как от неприятного запаха, руки с отвращением отодвинули снимки подальше.

— Mon Dieu, — в ужасе воскликнул он, — это… они… это… мерзость.

Я пытался заглянуть ему через плечо, но увидел лишь белые фигуры на темном фоне.

— Мерзость, — хриплым голосом повторил Же-Ка, качая головой. — Совершеннейшая мерзость!

Отвернувшись, он протянул фотографии. Мне пришлось крепко стиснуть их обеими руками и опустить голову, чтобы рассмотреть на сильном ветру. Потом я вспомнил, что не снял очки, резко сдвинул их на лоб и принялся разглядывать семь черно-белых фотографий.

На каждом снимке присутствовал очень бледный, очень худой мужчина лет тридцати, занимавшийся сексом с, как мне показалось, четырьмя юношами… нет, мальчиками. Старшему мальчику было не больше тринадцати лет. Младшему восемь или девять. Фотографии были очень четкими — белая обнаженная плоть на чрезвычайно темном фоне, если не считать серого пятна скомканных простыней. Комната была похожа на номер дешевого европейского отеля, возможно, австрийского, с массивной мебелью и покрашенными темной краской стенами. Должно быть, фотограф работал со вспышкой или с долгой экспозицией, потому что на окне, попавшем на один из снимков, были задернуты занавески. Четкость каждой фотографии и глубина резкости свидетельствовали о первоклассной камере. Отпечатки были размером пять на семь дюймов, а негативы находились в бумажном чехле на дне конверта.

Всего семь фотографий вмещали немыслимое количество извращений. Признаюсь, выражение моего лица отражало полнейший шок, который я испытывал, глядя на эти снимки. Вероятно, скромность должна была заставить меня отвести взгляд после первого же кадра, но я должен был видеть — такое же навязчивое желание я испытывал позже, проезжая мимо серьезной автомобильной аварии.

Взрослый мужчина был очень худым и явно плохо питавшимся парнем — ребра и кости таза выпирали, на коже видны струпья. Вероятно, этот человек со своим пробором слева и короткими, аккуратно причесанными и набриолиненными волосами был похож на буржуа, — но в моменты страсти, запечатленные на снимках, эти волосы топорщились засаленными перьями. У мужчины были тонкие, резко очерченные губы — на единственном снимке, когда его рот не был открыт в пароксизме страсти или в увлечении каким-то извращенным половым актом, участником которого он был.