Дин Кунц - Странный Томас

— Мир обезумел, — согласился я.

Мы вошли в церковь Святого Бартоломео через парадные двери. Мягко освещенный притвор, отделанный панелями вишневого дерева, звал к себе.

Но вместо того чтобы войти в неф, мы сразу повернули направо и направились к запертой двери. Сторми достала ключ, и мы вошли в колокольню.

Отец Син Ллевеллин, приходской священник церкви Святого Бартоломео, дядя Сторми. Он знает, как любит она колокольню, и дает ей ключ.

Когда дверь тихонько закрылась за нами, запах благовоний уступил место запаху пыли.

Перед нами темнела лестница. Я тут же нашел ее губы в коротком, но более сладком, чем первый, поцелуе, до того как она включила свет.

— Плохой мальчик.

— Хорошие губы.

— Как-то это странно… целоваться с язычком в церкви.

— Если уж на то пошло, мы не в церкви, — резонно указал я.

— Ты еще скажи, что это совсем и не поцелуй с язычком.

— Я уверен, что для него есть специальный медицинский термин.

— Вот для тебя медицинский термин точно есть.

— Какой же? — спросил я, поднимаясь по лестнице следом за ней с корзинкой в руке.

— Приапизм.

— И что он означает?

— Постоянная похотливость.

— Но ты же не хочешь, чтобы доктор меня излечил, не так ли?

— Тебе не нужен доктор. Народная медицина предлагает эффективные средства.

— Да? И какие же?

— Быстрый, сильный удар, скажем коленом, по источнику проблемы.

Я покачал головой.

— Ты не Флоренс Найнтингейл. Начинаю носить бандаж.

Спиральная лестница привела нас к двери, которая открывалась в звонницу.

Три бронзовых колокола, все большие, но разных размеров, висели по центру просторного помещения. Их окружала дорожка шириной в шесть футов.

В семь часов колокола отзвонили, пригласив прихожан к вечерней службе, и теперь отдыхали до утренней мессы.

Три стены звонницы представляли собой парапет высотой до талии, так что из нее открывался прекрасный вид на Пико Мундо, долину Маравилья и лежащие за ней холмы. Мы устроились на западной стене, чтобы подольше полюбоваться закатом.

Из корзинки для пикника Сторми достала пластиковый контейнер с очищенными грецкими орехами, которые она хорошо прожарила и чуть присыпала солью и сахаром. Положила один мне в рот. Божественно… и сам орех, и то, что тебя кормит Сторми.

Я открыл бутылку хорошего «Мерло», разлил вино в стаканы, которые она держала в руках.

Собственно, поэтому я и не допил стакан «Каберне»: несмотря на всю мою любовь к Маленькому Оззи, пить вино я предпочитаю со Сторми.

Мы не каждый вечер пиршествуем на этом насесте, только два или три раза в месяц, когда Сторми нужно высоко вознестись над миром. И оказаться ближе к небесам.

— За Оззи! — Сторми подняла стакан. — С надеждой, что придет день, когда настанет конец всем его утратам.

Я не спросил, что она имела в виду, подумал, что, возможно, знаю и так. Из-за своего веса Оззи многого лишился в жизни и мог никогда этого не испытать.

Небо, апельсиново-оранжевое повыше западного горизонта, кроваво-оранжевое у самого горизонта, над головой быстро темнело, становясь лиловым. Еще немного, и на востоке начнут появляться звезды.

— Небо чистое. — Сторми подняла голову. — Сегодня мы сможем увидеть Кассиопею.

Она говорила о северном созвездии, названном в честь мифической дамы, [36] Кассиопея — в греческой мифологии эфиопская царица, жена царя Кефея, мать Андромеды. Очень уж гордилась своей красотой, за что навлекла на себя гнев богов, которые наслали на страну чудовище. Ему в качестве искупительной жертвы и отдали Андромеду, которую, плененный ее красотой, спас Персей. но Кассиопеей звали и мать Сторми, которая погибла, когда девочке было семь лет. В той же авиационной катастрофе погиб и ее отец.

Из родственников у нее оставался только дядя, священник, и ее удочерили. Три месяца спустя жизнь в новой семье для нее закончилась, не по ее вине, и она ясно дала понять, что новые родители ей не нужны, она хочет только возвращения прежних, которых она любила и потеряла.

До семнадцати лет, когда Сторми окончила среднюю школу, она воспитывалась в приюте. Потом, до восемнадцати, жила под опекой своего дяди.

Для племянницы священника Сторми довольно-таки странно относилась к Богу. Злилась на Него, порой чуть-чуть, иной раз сильно.

— Как там Человек-гриб? — спросила она.

— Ужасному Честеру он не нравится.

— Ужасному Честеру никто не нравится.

— Я думаю, Честер даже испугался его.