Дин Кунц - Брат Томас

— Как твое искусство. Как твои прекрасные картины.

— Как твои оладьи, — ответил он.

— Так ты знаешь и о моих оладьях?

— Эти оладьи, они — благодать.

— Спасибо, Джейк. Ты такой добрый. — Я закрыл второй альбом, поднялся. — Мне нужно идти, но я бы хотел вернуться, если ты не против.

— Хорошо.

— С тобой все будет в порядке?

— Да, в порядке, — заверил он меня.

Я обошел стол, положил руку ему на плечо, всмотрелся в его новый рисунок.

Рисовал он здорово, понимал качество света, видел его даже в тени, видел красоту света и его необходимость.

За окном падающий снег затемнял свет, и хотя до сумерек оставалось несколько часов, казалось, что они уже наступили.

Раньше Джейкоб предупреждал меня, что темнота придет с темнотой. Может, не следовало нам рассчитывать, что смерть придет вместе с ночью? Может, и эти ложные сумерки могли показаться ей достаточно темными?

— Мистер Томас, — обратился ко мне Родион Романович после того, как я вышел из комнаты четырнадцать, пообещав Джейкобу, что вернусь, — этот допрос молодого человека, который вы провели… у меня бы так не вышло.

— Да, сэр, но монахини ввели абсолютный запрет на использование щипцов для выдирания ногтей.

— Даже монахини, знаете ли, не всегда правы. Но я хочу сказать, что вы узнали от него все, что только можно было узнать, и даже больше. Я потрясен.

— Не знаю, сэр. Я уже близок к цели, но еще до нее не добрался. Ключ к разгадке у него. Этим утром меня послали к нему, потому что ключ к разгадке у него.

— Послал кто?

— Кто-то мертвый, который пытался мне помочь через Юстину.

— Через утопленную девочку, о которой вы упоминали раньше, ту, что умерла, но которую потом оживили.

— Да, сэр.

— Насчет вас я не ошибся. — Романович покивал. — Сложный для понимания, многослойный, скрытный.

— Но безвредный, — заверил я его.

Не замечая, что идет сквозь скопище бодэчей, к нам подошла сестра Анжела.

Начала говорить, но я прижал палец к губам. Ее глаза-барвинки превратились в щелочки: насчет бодэчей она все понимала, но не привыкла к тому, что ей затыкали рот.

Когда же черные души-призраки разбежались по комнатам, первым заговорил я:

— Мэм, надеюсь, вы сможете нам помочь. Что вы знаете об отце Джейкоба из комнаты четырнадцать?

— Его отце? Ничего.

— Я думал, у вас есть данные о родителях детей.

— Есть. Но мать Джейкоба не выходила замуж.

— Дженни Кальвино. Так это ее девичья, не по мужу, фамилия?

— Да. До смерти от рака она устроила Джейкоба в интернат при другой церкви.

— Двенадцать лет тому назад.

— Да. У нее не было родственников, которые могли бы его взять, и на всех бланках, где требовалось заполнить графу «Отец», она, как ни печально это говорить, написала: «Неизвестен».

— Я никогда не встречался с этой женщиной, но, судя по той малости, что мне о ней рассказали, не могу поверить, что она была настолько беспутна, чтобы не знать, кто отец ее ребенка.

— Это мир печали, Одди, потому что мы делаем его таковым.

— Я кое-что узнал и о Джейкобе. В семь лет он тяжело болел, не так ли?

Она кивнула.

— Об этом написано в его истории болезни. Не помню, чем именно, но думаю… что-то у него было с кровью. Он едва не умер.

— Из того, что рассказал Джейкоб, следует, что Дженни вызвала его отца в больницу. Теплого воссоединения семьи не получилось. Но фамилия отца… возможно, она — ключ ко всему.

— Джейкоб фамилии не знает?

— Не думаю, что мать когда-нибудь говорила ему. Однако я уверен, что мистер Романович знает.

Сестра Анжела в изумлении перевела взгляд на русского.

— Мистер Романович, вы знаете?

— Если он и знает, то вам не скажет, — добавил я. Она нахмурилась.

— Почему вы не скажете мне фамилию отца Джейкоба, мистер Романович?

— Потому что, — объяснил я, — его бизнес не делиться информацией, а собирать ее.

— Но, мистер Романович, — в очередной раз удивилась сестра Анжела, — распространение информации — фундаментальная составляющая работы библиотекаря.

— Он не библиотекарь, — не унимался я. — Он и дальше будет называть себя библиотекарем, но если вы чуть надавите, то выжмете из него гораздо больше сведений об Индианаполисе, чем хотели бы знать.

— Нет ничего плохого в обретении знаний о моем любимом Индианаполисе, — наконец разлепил губы Романович. — И, если уж на то пошло, вы тоже знаете эту фамилию.

Пребывая уже в постоянном удивлении, сестра Анжела посмотрела на меня.