Дин Кунц - Брат Томас

Я не чувствовал эти энергетические волны, когда они прокатывались по мне. Полтергейст не может навредить живому человеку прикосновением или прямым энергетическим воздействием.

А вот если бы один из колоколов сорвался с балки и упал на меня, я бы превратился в кровавое месиво на полу.

Брат Константин при жизни был очень мягким и добрым человеком, поэтому не мог стать злобным после смерти. Если бы он случайно причинил мне вред, то впал бы в еще более глубокое в сравнении с нынешним отчаяние.

Но пусть он и испытывал угрызения совести, от меня все равно осталось бы мокрое место.

Мертвый монах перескакивал с одного колокола на другой, с нижнего уровня — на верхний и обратно. И хотя ничего демонического в нем не было, я полагал, что имею полное право назвать его слабоумным.

Любая задержавшаяся в этом мире душа иррациональна, потеряв путь в вертикальном порядке вещей. Полтергейст — проявление иррационализма и злобы.

Я осторожно продвигался по дорожке, которая окружала колокола. Они раскачивались по более широким дугам, чем обычно, вылетали в пространство над дорожкой, заставляли меня держаться ближе к ограждению. По периметру звонницы высились колонны, поддерживающие крышу. В ясный день между колоннами открывался вид на новое аббатство, поднимающиеся и спускающиеся склоны Сьерры, бескрайние леса.

Но буран скрыл от глаз и новое аббатство, и лес. Я видел только крыши и дворы старого аббатства, расположенные непосредственно под колокольней.

Ветер ревел с прежней силой, но в гуле колоколов я его услышать не мог. Зато его порывы швыряли в меня снежные заряды.

Я медленно шел по дорожке, и брат Константин знал о моем прибытии. Как гоблин в рясе, он прыгал с колокола на колокол, не сводя с меня выпученных глаз.

Они стали такими в момент смерти, когда затянувшаяся петля сломала шею и разорвала трахею.

Я остановился, спиной к одной из колонн, и широко развел руки ладонями вверх, как бы спрашивая: «Какой в этом смысл, брат? Какая вам от этого польза!»

Хотя он знал, о чем я, ему не хотелось размышлять об абсолютной бессмысленности его ярости. Он отвернулся от меня и принялся еще быстрее перескакивать с колокола на колокол.

Я сунул руки в карманы и зевнул. Когда он посмотрел на меня еще раз, зевнул вновь и покачал головой, как делает актер, когда хочет выразить разочарование.

Вот вам доказательство того, что в самые отчаянные моменты, когда стужа пробирает до костей, а нервы напряжены до предела от страха перед тем, что может случиться в следующую секунду, в жизни остается комический аспект. Грохот превратил меня в мима.

Как выяснилось, брат Константин излил всю свою ярость. Перестал излучать энергетические волны, и амплитуда движения колоколов тут же начала быстро уменьшаться.

Хотя носки у меня были толстые, предназначенные для занятий зимними видами спорта, ледяной холод, идущий от каменного пола, легко проникал сквозь них. Зубы принялись выбивать дрожь, хотя я по-прежнему пытался изображать скуку.

Скоро языки уже легонько стукались о бронзовые стенки, издавая не столь громкие, где-то даже меланхолические звуки.

Но завываний ветра я еще не слышал, потому что в ушах стояли отзвуки недавней какофонии.

Как один из мастеров боевых искусств в «Крадущемся тигре, затаившемся драконе», который мог прыгать по крышам, а потом спуститься вниз, исполнив некий элемент воздушного балета, брат Константин соскользнул с колоколов и приземлился рядом со мной на пол звонницы.

И когда я уже собрался с ним поговорить, то увидел движение в дальнем ее конце, темную фигуру между изогнутыми, теперь замолчавшими бронзовыми поверхностями, четким силуэтом выделяющуюся на фоне серого света этого заваленного снегом дня.

Брат Константин проследил за моим взглядом и, похоже, тут же опознал пришельца по той малости, что проглядывала между колоколами. И хотя ничто в этом мире не могло причинить вреда мертвому монаху, он в ужасе подался назад.

Я достаточно далеко отошел от лестницы, и темная фигура, смещаясь по дорожке вокруг колоколов, оказалась между мною и единственным путем отхода из звонницы.

Временная глухота исчезла, и рев ветра ворвался в уши как раз в тот момент, когда темная фигура появилась из-за колоколов. Тот самый монах в черной рясе с капюшоном, которого я увидел в дверном проеме между коридором и лестницей, когда отвернулся от сестры Мириам, сидевшей на сестринском посту, какими-то двадцатью минутами раньше.