Гордон Рис - Мыши

Наконец мама оглядела кухню и оценила работу, которую я проделала. Я собрала все осколки разбитой посуды и сложила их в картонную коробку у двери. Я смыла лужи крови на полу, наполняя и опорожняя ведро за ведром, наблюдая, как вода постепенно меняет свой цвет с темно-красного на бледно-розовый. Я насухо вытерла пол посудными полотенцами, что оказались под рукой, и как раз приступала к очистке стен и шкафов от пятен крови, когда вернулась мама.

— Молодчина, Шелли, — улыбнулась она. — Отличная работа. — Она взглянула на часы на кухонной плите: — Семь двадцать три. Это хорошо. Мы успеваем.

Ее лицо вновь стало сосредоточенным. Проблема. Она должна решать проблему.

— Слушай меня внимательно, Шелли, — сказала она. — Мы должны избавиться от всех предметов с пятнами крови, от всех следов присутствия грабителя в нашем доме. Все это мы сложим в мусорные мешки и спрячем наверху, в гостевой комнате, пока не представится возможность тайно выбросить их.

Она смахнула в мусорный мешок личные вещи грабителя, подняла коробку с битой посудой и попыталась засунуть ее туда же. Я придерживала мешок, чтобы ей было удобнее, потом принесла полотенца, которыми протирала пол, и тоже бросила их в мусорную кучу.

— Где нож? — спросила она.

Я взяла его с полки раковины, где оставила, и передала ей, стараясь не смотреть на запекшуюся кровь на его лезвии, похожую на густую темную патоку. Она засунула его глубоко внутрь картонной коробки.

Она огляделась в поисках других забрызганных кровью предметов и заметила коврик у двери. Она нагнулась, свернула его и тоже запихнула в мешок. Я протерла розовый прямоугольник, оставшийся после него на полу.

Мама оторвала еще один мусорный мешок. Сняла с себя халат и сунула его туда.

— Где твой халат, Шелли?

Мне пришлось подумать, прежде чем я вспомнила. Боже, я оставила его возле розария.

— Сбегай, принеси, пожалуйста, и я упакую его вместе со своим. Все это нужно уничтожить. Боюсь, стирать в машине рискованно.

Мне совсем не хотелось приближаться к могиле грабителя, но я не могла сказать «нет» — тем более после того, что пришлось пережить маме. Я бросилась бегом через лужайку, стараясь не смотреть на розарий, не думать о том, что из-под земли донесется голос ( Не хочешь поцеловаться? ) или холодная рука схватит меня за щиколотку. Я схватила махровую кучу и на всех парах понеслась обратно к дому.

Мама сложила мой халат вместе со своим в мусорный мешок.

— А теперь давай свои ботики, — сказала она, и это слово, окутанное аурой детской невинности, резануло слух, как совершенно неуместное на этой кухне в этот момент.

Я села на стул и сняла резиновые сапоги. Мама тоже разулась, и обе пары полетели в мешок.

— Хорошо, — сказала она, отирая лоб тыльной стороной ладони. — Теперь мне нужно все здесь как следует отдраить: шкафы, стены, все.

Она скрылась в кладовке, где мы хранили хозяйственные принадлежности, и вскоре вернулась с пластиковым ведром, щетками, стопкой чистых кухонных полотенец и огромной бутылкой дезинфицирующего средства. Увидев ее — в ночной сорочке, ярко-желтых резиновых перчатках, с разворошенным птичьим гнездом на голове, — мне снова захотелось расхохотаться, как совсем недавно, когда с ноги грабителя слетела кроссовка и она, с ней в руках, завалилась на землю.

— Иногда зрители громко смеются во время самых мрачных сцен в «Макбете», — сказал мне однажды Роджер.

— Почему? — спросила я.

— Потому что, когда страшно, всегда смешно.

Мне удалось подавить приступ смеха — что, наверное, было разумно на фоне отчаянной решимости, сквозившей в лице мамы.

— Какое для меня будет задание, мам?

Она не ответила. Она наполняла ведро горячей водой, поглощенная решением проблемы — как повернуть время вспять, как привести дом в тот порядок, в котором он находился до вторжения грабителя, как отмыть кухню так, чтобы полиция не нашла ни единого пятнышка крови. Мне пришлось повторить свой вопрос.

— Думаю, тебе лучше всего подняться к себе, встать под душ и смыть с себя всю эту кровь, — сказала она, отрывая очередной мусорный мешок. — Положишь сюда свою сорочку, когда разденешься, и полотенца, которыми будешь вытираться. Даже если на них не будет видно пятен крови, они все равно… мы не можем себе позволить рисковать.

Второй раз в жизни я смотрела на собственное отражение и не узнавала себя. Из зеркала в ванной на меня смотрело лицо дикаря — не шестнадцатилетней английской девочки из добропорядочной семьи, а примитивного дикаря. Его лицо было перемазано кровью жертвы, в глазах полыхал бешеный огонь схватки, в растрепанных волосах запеклась кровь. Это было шокирующее зрелище, и прошло какое-то время, прежде чем я смогла примириться с тем, что дикарь в зеркале — это я и есть.