Дин Кунц - Лицо страха

— Так долго?

— Ты же новичок.

— А мы не можем совершить скоростной спуск?

— Скоростной спуск? — Он изумился.

— Это кажется так легко. Раскачиваешься из стороны в сторону, спускаешься на несколько метров с каждым раскачиванием, отталкиваешься от камня, танцуешь на стене здания.

— Так только кажется.

— Но зато быстро.

— Господи! Ты никогда раньше не поднималась, а хочешь совершить скоростной спуск.

— У меня есть сила воли.

— Но не здравый смысл.

— Хорошо, — согласилась она. — Не будем совершать скоростной спуск.

— Мы точно не сделаем это.

— Будем спускаться медленно и легко.

— Мы вообще не будем спускаться.

Не слушая его, она сказала:

— Я могу выдержать на холоде два часа. Я знаю, что смогу. И если мы будем двигаться, может быть, не замерзнем сильно.

— Мы промерзнем до смерти. — Он отказывался принимать этот вариант.

— Грэхем, у нас простой выбор. Пойти или остаться. Если мы будем спускаться, может быть, мы разобьемся или замерзнем насмерть. Если мы останемся здесь, мы будем убиты, это точно.

— Я не думаю, что это так просто.

— Ты знаешь.

Он прикрыл глаза. Он был зол на самого себя, ему было больно от своей нерешительности принять реальную действительность, рисковать жизнью, встретиться лицом к лицу с собственным страхом. Спуск будет опасным. Предельно опасным. Он может даже оказаться полнейшим безрассудством; они могут погибнуть в первые минуты спуска. Но она была права, когда сказала, что у них нет выбора, кроме как испробовать этот.

— Грэхем! Мы напрасно тратим время.

— Ты знаешь действительную причину, почему спуск невозможен?

— Нет, — ответила она. — Скажи мне.

Кровь бросилась ему в лицо, он покрылся краской:

— Конни, ты не оставляешь мне ни капли достоинства.

— Я никогда не отбирала его у тебя. Ты сам брал его у себя, — на ее милом лице отразилось сожаление. Он видел, что ее ранил такой прямой и открытый разговор с ним. Она прошла через комнату и провела рукой по его лицу: — Ты сам отказывался от своего достоинства и самоуважения. Шаг за шагом, — она говорила тихо, почти шепотом, ее голос дрожал. — Я боюсь за тебя, боюсь, что, если ты не перестанешь отбрасывать его, у тебя ничего не останется. Ничего.

— Конни... — Ему хотелось плакать. Но у него не было слез для Грэхема Харриса. Он прекрасно понимал, что сделал с собой. У него не было жалости. Он презирал того человека, каким стал. Он чувствовал там, глубоко внутри себя, что всегда был трусом и падение с Эвереста завершило победу страха над ним. Тогда почему он не обратился к психиатру? Каждый из его докторов предлагал сделать психоанализ. Он чувствовал, что ему было удобно загородиться страхом; и это ослабило его:

— Я боюсь собственной тени. Я не смогу помочь тебе там.

— Ты испуган сегодня не так, как вчера, — мягко произнесла она. — Этой ночью тебе здорово досталось. Чего стоит одна только лифтовая шахта? Сегодня утром сама мысль о спуске по тем ступеням ошеломила бы тебя.

Он колебался.

— Это твой шанс, — сказала она. — Ты можешь победить свой страх. Я знаю, ты сможешь.

Он нервно облизнул губы, подошел к сложенному снаряжению:

— Хотел бы я иметь хоть половину твоей уверенности во мне.

Проследовав за ним, она сказала:

— Я понимаю, о чем тебя прошу. Я знаю, это будет самым трудным из всего, что ты когда-либо делал.

Он живо вспомнил свое падение. Он мог закрыть глаза в любое время — даже в переполненной людьми комнате — и снова переживать это: его ноги соскользнули, резкая боль в груди, когда страховка затянулась вокруг него, боль внезапно ослабла, когда веревка оборвалась, дыхание перехватило, словно непрожеванный кусок мяса застрял в горле, затем падение, падение и падение. Оно продолжалось около шести метров и закончилось в глубоком сугробе снега; но казалось, это была целая миля.

Она повторила:

— Если ты останешься здесь, то умрешь; эта смерть будет легче. В то мгновение, когда Боллинджер увидит тебя, он выстрелит. Он не станет колебаться. Для тебя все закончится за какую-то секунду. — Она тронула его за руку. — Но со мной будет не так.

Он оторвал взгляд от снаряжения и посмотрел на нее. Ее серые глаза излучали животный страх, такой же парализующий, как и его собственный.

— Боллинджер изнасилует меня, — сказала она.

Он не мог говорить.

— Он зарежет меня, — продолжала она.

Непрошеный образ Эдны Маури возник перед его мысленным взором. Она держала свой окровавленный пупок в руке.