Дэвид Моррелл - Лазутчики

— А что...

— Я хочу раздобыть еще одни очки ночного видения.

Винни кивнул, но Бэленджер не смог понять, был это жест надежды или отчаяния.

— Аманда, заприте за мной люк. — Бэленджер старался говорить как можно спокойнее и увереннее. — Не открывайте его, пока не услышите вот такой стук: два раза, потом три раза, потом один. Вы сумеете запомнить? Два, три, один.

— Я запомню.

— Винни, через пятьдесят секунд после вашего первого выстрела бросьте что-нибудь на пол тренажерной комнаты. Только обязательно подальше от себя. Попытайтесь заставить его выстрелить снова. Потом стреляйте в ответ и переходите в другую комнату. Продолжайте отвлекать его. Но стреляйте только по одному разу. Нам нужно беречь боеприпасы. Вы сумеете сделать это?

— Как будто у меня есть выбор.

— Если я смогу раздобыть эти очки, то выбор у нас появится, причем широкий. — Бэленджер надеялся, что говорит уверенно.

Вдали от медицинской комнаты с пробитым насквозь полом они могли, ничего не опасаясь, включить свои фонари. Бэленджер бесшумно прошел через кухню, библиотеку и комнату наблюдения, наконец оказался в спальне и задумчиво уставился на запертый люк. Теоретически дверь в номер Данаты оставалась забаррикадированной, так что Ронни не мог войти туда и преспокойно застрелить любого, кто будет спускаться по лестнице.

Теоретически.

Бэленджер взял пистолет у Винни и жестом предложил Аманде отпереть и открыть люк. Держа пистолет нацеленным вниз, он осветил темную шахту винтовой лестницы. Никого. Испытав некоторое облегчение, он перевел дух и отдал молодому учителю оружие.

— Начинайте считать до пятидесяти. — Он осторожно начал спускаться и, сойдя на несколько ступенек, дал Аманде знак закрыть люк. Когда же он услышал над головой шорох осторожно задвигаемого засова, то его посетила ужасная мысль: он начинает спуск в ад.

Сквозь пролом в стене и открытую потайную дверь на лестницу просочился из апартаментов Данаты густой медный запах крови профессора. Бэленджер, как и Винни, считал секунды: три, четыре, пять... Вынужденный передвигаться при свете лишь не столь сильной лампочки налобного фонарика, Бэленджер чувствовал, что темнота смыкается вокруг и пытается поглотить его, но продолжал спуск. Мебель так и оставалась нагроможденной перед дверью; это если не придало ему уверенности, то, по крайней мере, породило какое-то ее подобие. Он вынул молоток из чехла, привешенного к поясу, и спустился с шестого этажа на пятый, до тайного коридора, размахивая перед собой молотком, чтобы не наткнуться на бритвенно-острую проволоку. На ходу он прислушивался, стараясь не пропустить звук журчания воды, но так и не уловил его. Очевидно, крыша в этой части отеля оставалась в относительно хорошем состоянии.

Оказавшись на пятом этаже, он посветил фонарем в горизонтальный проход. Ему показалось, что там что-то находится, что-то неподвижное и подозрительное, но у него не было времени на исследование. Он продолжал считать: восемнадцать, девятнадцать, двадцать. Дойдя до четвертого этажа и продолжив спуск, он почувствовал, что воздух сделался заметно холоднее.

В рации вновь зашипело, извещая о вызове. Ронни снова решил поиздеваться над ним. Конечно, Ронни рассчитывал услышать ответ и таким образом попытаться отыскать свою цель. Но Бэленджер находился уже слишком далеко.

Отсчитав еще немного — двадцать пять, двадцать шесть... — он нажал сигнальную кнопку своей рации. Ронни должен был услышать точно такие же шорохи и потрескивание.

— Значит, вы все еще живы, — произнес голос. Хотя динамик рации Бэленджера был включен на минимум громкости, эхо лестничной клетки усиливало звук. — А я никак не мог понять, попал я в вас или нет.

От долгого движения по узкой спирали вслед за небольшим пятном света у Бэленджера начала ощутимо кружиться голова. Он уже добрался до третьего этажа и продолжал спуск, все так же прощупывая молотком пространство перед собой.

Шорох в динамике.

Бэленджер поднес рацию к самым губам, прикрыл микрофон ладонью, чтобы по возможности приглушить эхо, разгуливавшее по шахте винтовой лестницы, и нажал кнопку «передача»:

— Карлайл страдал агорафобией. Я постоянно думаю: что же могло заставить человека, всю жизнь избегавшего выхода на открытое место, покинуть отель и покончить с собой не где-нибудь, а именно на пляже, перед бескрайними просторами океана?

Сорок семь. Сорок восемь.

— Казалось, что этому нет объяснения. Но теперь я кое-что понимаю. Случилось нечто такое, что испугало его гораздо больше.