Он отвернулся и прислонился к воротному столбу, пытаясь решить, что же делать. Он чувствовал ярость боли, злости и ревности. Он отошел от ограды и отправился, куда глаза глядят, пока не добрался до прибрежной дороги. Он свернул по ней на север, спустился на скалы и потащился по песку. Ситуация казалась нелепой — он был почти взрослым человеком, однако ощущал себя сбитым с толку и покинутым ребенком. Увидев родителей вместе, он понял: его мать все еще любит Джозефа Магуайра, человека, который не заслуживает, чтобы его любили. Почему же умирала она, а не отец?
Он бросил вещи в песок, рухнул на колени и скорчился, чувствуя, как боль разрывает его грудную клетку. Обжигающие слезы скопились под закрытыми веками; он пытался глубоко дышать, глотая соленый, пахнущий водорослями воздух берега. Сколько он пролежал тат, Кормак не знал. Мать, несомненно, была рада его видеть. Что же оставалось делать, как не благодарить старика за его возвращение? Успокаиваясь, он подумал: так, скорее всего, и должно быть. Сырой песок охлаждал его лицо, и в конце концов он почувствовал, что обретает душевное равновесие. Он поднялся на ноги, стряхнул песок с одежды, закинул рюкзак на одно плечо и отправился домой…
Воспоминания медленно погасли. Протянув руку, Кормак коснулся имени матери, затем поднялся с колен и быстро зашагал обратно по гравийной дорожке, через кладбищенские ворота. Когда он рос, Килгарван состоял из узенькой цепочки домов и маленьких магазинчиков, обращенных тыльной стороной к морю. Ныне расцвету рыболовного промысла сопутствовало появление современных, стерильно выглядящих построек на бетонных фундаментах. Маленькие флажки над песчаными лунками указывали, что прибрежные дюны стали полями для гольфа. Он свернул на дорогу, проложенную вдоль берега, и прошел четверть мили, казавшейся ему бесконечной, когда он был мальчишкой. Остановившись перед двухэтажным домом, опрятно окрашенным в желто-зеленый цвет, он с удовольствием отметил, что розовые кусты его матери, за которыми она с такой любовью ухаживала, все еще цветут, окаймляя сад.
Казалось, в доме не было посторонних, когда он до него добрался, но на подъездной аллее был припаркован маленький серый «Форд» с наклейкой бюро проката. Он открыл входную дверь и увидел мать, уютно устроившуюся в своей любимой старой качалке. Ее лицо, как он и ожидал, светилось радостным предчувствием.
— Кормак, — начала она, и в это мгновение поняла, что он уже знает, о чем она ему сообщит. Она взглянула на него с надеждой и мольбой. Он не отвел глаз, надеясь уверить ее в своем понимании или, по крайней мере, терпимости. Затем дверь кухни распахнулась, и появился Джозеф Магуайр, неся на подносе чай.
— Я приготовил три чашки, — сказал он. — Я думаю, он скоро появится…
Кормак видел, как отец распрямил слегка согнутую спину. Этот человек, седой и по-профессорски рассеянный, был вовсе не похож на того лихого темноволосого боевика, каким он представлял его все эти годы. Они одновременно обернулись к Эйлис. Ее глаза сияли. «Поговорите же друг с другом, — требовала она без слов. — Скажите хоть что-нибудь».
— Привет, Кормак, — произнес его отец, продолжая стоять с подносом в чуть забавной позе.
— Привет, — ответил он. Сколько раз он воображал эту сцену, пытаясь угадать, какими будут их первые слова и какое героическое деяние он должен совершить, чтобы перенести отца обратно через океан? И вот знаменательный миг настал, и Кормак удивился, что почти ничего не ощущает. Наверное, он истощил все свои чувства, пока был на побережье.
— Я собиралась сообщить тебе, Кормак, — пояснила мать. — Но даты перепутались, и твой отец прибыл на день раньше, чем я ожидала.
— Твоя мать написала мне, — сказал Джозеф, все еще держа поднос. Только тогда до Кормака дошло, что отцу может быть очень неловко. — И мы подумали: мне стоит приехать и разгрузить тебя, пока ты учишься. Нелегко проделывать такой длинный путь каждый выходной.
«Вовсе нет», — хотел возразить Кормак, по-настоящему-то тяжело было как раз уезжать обратно в Дублин, зная, что в следующий раз матери может не быть в живых.
— Да нет, ничего, — сказал он.
Мысли Кормака все еще были в прошлом, когда дверь дома открылась, и оттуда вышла девушка с мелированными волосами, одетая по последней моде, с чуть неуверенной из-за туфель на высокой платформе походкой. Когда она приблизилась, Кормак решил, что ей не больше пятнадцати. Губы девушки были накрашены иссиня-темной помадой, а левая бровь проколота тремя маленькими золотыми колечками.
Читать дальше