Я говорила еще долго. Ропот вскоре утих; меня слушали внимательно, но смотрели больше на Лиама. Мальчик был смущен всеобщим вниманием, но держал спину прямо, улыбался и не прятал взгляда. И спустя некоторое время, когда нам с Эллисом выдалась возможность поговорить немного без лишних ушей, детектив одобрительно шепнул:
— А он хорошо держится. Пожалуй, приживется.
— Надеюсь, — вздохнула я. — Откровенно говоря, мне немного страшно.
— Что вы, Виржиния, бояться — самая естественная вещь на свете, — фыркнул детектив и поближе подвинул к себе тарелку с куском чудесного средиземноморского пирога. — Тот, кто лишается страха, лишается и разума… К слову, о безумных. Вы знаете, что Корнелия Хортон повесилась в тюремной камере?
— Корнелия? — не сразу припомнила я имя и лишь потом сообразила: — Ох, та самая Корнелия… Душительница, да?
— Честно говоря, мне ее жаль, — признался Эллис неожиданно. — С сумасшедшими всегда трудно, но она… Знаете, Виржиния, я несчастнее человека не видел. Такое чувство, что ее целиком съела вина — съела и заставила повторять самый ужасный поступок в жизни снова и снова, будто наказывая. Несчастная судьба у этой Корнелии. Ребенок, конечно, дар судьбы, но Хортонам этот дар достался в самый неудобный момент. Вообще-то это весьма состоятельная семья с хорошими связями… Но тогда она погрязла в дорогостоящих судебных тяжбах к брату Эдварда Хортона, мужа Корнелии. Этот самый брат был инженером, работающим на строительстве туннелей метро. И именно по его вине четыре года назад обрушился один из них, похоронив заживо почти три десятка человек. Разбирательства длились долго, в конце концов суд возложил ответственность на одного Хортона. И тогда-то и выяснилось, что большая часть семейного имущества так или иначе принадлежит ему. С учетом долгов перед адвокатами… Словом, Хортоны едва по миру не пошли. А тут — ребенок. Говорят, Корнелия даже хотела подбросить младенца к одному из приютов, да муж узнал — и серьезно избил ее. Тогда-то она умом и повредилась. Опилась каких-то лекарств, а потом взяла да и задушила ребенка. Лиловой лентой со свадебного платья — единственной дорогой вещи, продать которую Хортоны не решились. Удушить-то удушила, а вот похоронить мальчика денег не было… Даже испорченное платье не получилось продать, такие дела.
Эллис залпом допил остававшийся в чашке кофе, помолчал немного и только потом продолжил:
— Ну, а дальше все по накатанной шло. Через восемь месяцев Корнелия увидела соседского мальчика — точь-в-точь такого, как она представляла своего сына, каким бы он стал, когда вырос. Корнелия привечала мальчика, поила его чаем, угощала сладостями — к тому времени Эд Хортон благодаря связям сам стал аптекарем, а значит и дела финансовые пошли на лад. И все бы хорошо, но однажды в голове у бедной женщины что-то окончательно испортилось. И Корнелия соседского мальчишку задушила. Муж помог спрятать следы преступления, затем оценил, какой доброй, милой и покладистой стала Корнелия после убийства… Когда мания женщины обострилась, он привел еще одного мальчишку, уже намеренно. И, когда тот погиб, вместе с Корнелией устроил ему «правильные» похороны. Ну, дальше вы знаете. И вот что я скажу, Виржиния. Мне кажется, что единственный мерзавец в этой истории — Эдвард Хортон. Вместо того, чтобы помочь своей жене, он все глубже погребал ее под грехами и чувством вины. А Корнелия… Мне кажется, что там, в заключении, у нее случилось нечто вроде просветления рассудка. И она не выдержала груза содеянного.
Я поежилась, искоса глядя на Лиама. Он оживленно рассказывал что-то внимательно слушающей Мэдди и близнецам, кажется, совсем позабыв о смущении. Глаза сверкали, светлые вихры встопорщились совершенно неподобающим для молодого джентльмена образом… но, право, ему это шло.
— Жуткая история, Эллис.
— Не более жуткая, чем вся наша жизнь, — криво улыбнулся он. — Виржиния, а вино на этом празднике будет? Я бы выпил, тем более что мне завтра не придется ползти в Управление. А тут столько поводов! И за вас, и за Лиама… и за упокой души Корнелии Хортон.
У меня вырвался вздох.
— Да… Если кому и нужен покой, то именно ей.
— А нам — немножечко счастья, — негромко добавил Эллис. — И сил справиться в нашей жизни со всем, что пошлют небеса.
Когда мы разливали вино, бокал у Эллиса почему-то треснул. Едва заметно — тоненьким волоском, рассекающим стекло. Я, разумеется, в суевериях не разбиралась, но Эллис уверял, что это хорошая примета.