Евгений Сухов - На зоне

– Не так-то это просто и не скоро будет. А сейчас ведь Беспалый не шутит и будет стрелять, как пить дать. Я его гадскую натуру знаю. Зальет все кровью, на хрен, как бабушкин огород, – вмешался невысокий зек, которого прозывали Копченым – кожа на его лице была настолько темной, что казалось, будто бы большую часть жизни он провел под палящим курортным солнцем.

– Пусть не шутит, и что с того? Нам что, ссучиться из-за этого? По мне, так лучше помирать, чем на поклон к сукам.

– Так-то оно так, да ведь и в покойниках много не погуляешь.

– Да не посмеет этот гад всех пострелять, братва, ведь не посмеет?!

– Отчего же? Ты еще не знаешь Сашку Беспалого. Гикнешься за две минуты. Брызнет пару раз из АКМ, и до барака не доползешь.

– Я лучше пулю приму, чем потопаю в «сучью» зону, – твердо сказал Грач.

– Бродяги, мы ведь с вами не шавки и, уж точно, не бараны?! – И, царапнув колючим взглядом угрюмые лица зеков, Грач с криком «Разбегайся, братва!» рванулся с места, сбил с ног охранника и кинулся бежать к лесу. За Грачом к лесу бросились еще несколько зеков. Остальные зеки тоже было бросились врассыпную, но в это время подполковник Беспалый, сразу же оценив ситуацию, коротко скомандовал: «Огонь!», сам выхватил пистолет и без подготовки выпустил в убегающую фигуру Грача всю обойму. Грач вдруг споткнулся. Вскинул руки и медленно повалился на снег. Шквал очередей из автоматов уложил на землю и всех остальных убегающих. Собаки рвали ошейники, стараясь укусить зеков; солдаты едва сдерживали их ярость – оскаленные, озлобленные пасти крепкими капканами щелкали у самых лиц.

– Что надумали, мазурики? – нарочито бодро прокричал Беспалый. – Кто еще хочет порцию свинца? Ах, сволочи, гниды! Всем руки за голову, и марш на зону. «Сучья», говорите? Ну значит, в «сучью». Старлей! А ты подбери трупы и доставь их в морг.

Подполковник Беспалый вошел в кабинет главврача тюремной больницы Дмитрия Савельевича Ветлугина и плотно закрыл за собой дверь. Решительным шагом подойдя к столу, за которым сидел худой пожилой мужчина в белом халате, он без приветствия и предисловий тихо сказал:

– Сейчас к тебе приведут семерых новеньких. Им всем прописан курс усиленного лечения… Ты знаешь какого. Особое внимание одному, я тебе его покажу. Будешь колоть им тот препарат, что Воробьев передал в желтеньких ампулах: по половинке раз в неделю. Об уколах не болтать. Знать об этом не должна ни одна живая душа на зоне – понял? Для всех версия такая: ребята на этапе приболели и ты их лечишь. Понял? И все. Главное, не проболтайся своей толстожопой медсеструхе. Она девка сердобольная, на всю округу разнесет, придется тогда ее усмирять. А нас с тобой начальство за яйца подвесит. Сам знаешь…

– Новоприбывших «пациентов» вы вместе поселите? – заинтересованно спросил главврач тоном истинного ценителя «искусства».

– Ты что! Обалдел? По разным, конечно, по разным баракам раскидаю. А во-он того, в черной шапке, – глядя в окно на конвоируемых, указал Беспалый, – отправим в четвертый барак к отмороженным. Пускай они с ним разъяснительную работу проведут. Этот парень – отменная сволочь, ему будет полезно после укольчиков поближе познакомиться с местной шелупонью из четвертого.

Главврач кивнул.

– Ну и ладушки. Вечерком еще перебросимся словечком. Бывай, Дмитрий Савельевич. Готовь «операцию».

Он опять провалился во тьму. Он падал в глубокий колодец без дна, переворачиваясь на лету, кувыркаясь в плотном ватном мраке. Голова болела нестерпимо. В висках стучало. В горле пересохло, язык распух и бессильно прижимался к нёбу. Полет во тьме внезапно прерывался, и он оказывался на свету. Его выбрасывало на яркий слепящий свет, и он, мучительно превозмогая боль во всем теле, в глазах и ушах, старался понять, что с ним, куда его везут.

В том, что его везут, сомнений не было. Он ощущал мерные покачивания, слышал ритмичный стук, видимо вагонных колес. Его куда-то везли. Было холодно. Дальше снова зиял черный ватный провал…

Нет, одно воспоминание все же было – болезненное, страшное. Он помнил, как кто-то брал его за руку, закатывал рукав – и острая пронзительная боль иглой впивалась в предплечье. Потом боль текла по всему телу, проникая в самые потаенные уголки. Ему становилось легко до невозможности, он становился невесомым, воздушным. Но через миг все тело тяжелело, наливалось свинцом, и он опять летел в чудовищную, мрачную бездну…