Б. Седов - Удача

– Скажи, Кончита, – поинтересовался я, – ты впервые в Европе?

– Да, дорогой. Та-а-ак.

Похоже, она теперь задолбает меня этими водевильными обращениями.

– Слушай, Кончита, – обратился я к ней, – называй меня как раньше. Не нужно этого – «да, дорогой», «нет, дорогой». Ладно?

Она зыркнула на меня, и я вдруг понял, что не я один такой умный.

Точно!

Она так же, как я, решила поиздеваться, и теперь будет обращаться ко мне, как в тех самых сериалах, которые я так ненавижу. А я-то еще подумал, что она сдалась!

Я погрозил ей пальцем и многозначительно сказал:

– Не надо. Не стоит испытывать мое терпение. Помни о том, что я сказал тебе в номере. Я не шутил, и не советую проверять, насколько серьезными были мои слова.

Кончита потупилась и сказала:

– Ладно, можешь не повторять. Я все помню.

Она подняла на меня большие черные глаза и спросила:

– Но как же мне теперь называть тебя? Я привыкла, что тебя зовут Тедди, а теперь ты – Майкл…

– Вот Майклом и называй.

– Майкл… – Кончита выразительно надула губы. – Майкл… Ладно, пусть будет Майкл.

– Кстати, – я, наконец, вспомнил то, о чем подумал еще в самолете, – что я буду делать с документами после операции? Нужны новые. Майкл Боткин скоро закончится.

– Не беспокойся, – ответила Кончита, – наши люди есть и в Гамбурге.

– Но тут документы будут не такими настоящими, как те, которые мне сделали в Америке.

– А кто сказал тебе, что ты получишь американские документы? Тебе сделают немецкие, и они будут такими же настоящими, как те, что у тебя сейчас, – сказала Кончита, явно гордясь возможностями наркомафии.

– Ну, если так, тогда ладно, – я кивнул. – Это значит, я теперь буду русский немец?

– Точно.

– Надо выбрать имя. Не хочу быть каким-нибудь Гансом или Адольфом.

– А давай, ты снова будешь Теодором, – оживилась Кончита, – и тогда я снова смогу называть тебя Тедди.

Нет, подумал я, Теодор – нормальное немецкое имя, не хуже других, однако лично я предпочел бы остаться Майклом Боткиным.

– А эти твои деятели – они могут сделать мне документы на то же имя, то есть на Майкла Боткина?

– Они все могут, – ответила Кончита и задрала нос. Подумав, она посмотрела на меня и спросила:

– Почему тебе так нравится этот Боткин?

– Это российская историческая личность, – ответил я, – знаменитый человек.

– Он был революционером? – с надеждой спросила Кончита.

– Да… Пожалуй… Пожалуй, его можно назвать революционером. Но не будем об этом, ладно?

– Ладно, – вздохнула Кончита, – смотри, Майкл, официант идет.

Проснулся я оттого, что горячий луч солнца уперся мне прямо в левый глаз.

Обычно, если за окном темно или пасмурно или если шторы с вечера плотно задернуты, я могу дрыхнуть до второго пришествия. Или до такого состояния, когда начинаешь чувствовать, что отлежал бока. Но когда меня будит жаркое летнее солнце, сон улетает, как пыль на сквозняке, и хочется улыбаться и чирикать.

Чирикать я, понятное дело, не стал, потому что не умею, а вот улыбка сама собой появилась на моем лице, и я, лежа с закрытыми глазами, представил себе, что нахожусь где-нибудь на даче в Сосново, и можно будет, выйдя из хибары, сонно побродить по грядкам в семейных трусах.

Однако, когда я открыл глаза, то, как и следовало ожидать, увидел себя не в скромной дачной комнате, а в огромной спальне европейского отеля, и рядом лежала, раскинувшись во сне, голая и смуглая черноволосая красотка. Одеяло валялось на полу, и я впервые смог спокойно разглядеть эту женщину.

Кончита лежала на спине, закинув одну руку за голову, а другой, как на старинной картине, прикрывая свои гладко выбритые прелести. Кстати, меня всегда занимал вопрос, почему это у женщин – прелести, а у нас – срам. По моему, то, что можно увидеть между ног у мужчины, срамом назвать ну никак нельзя. Разве что если оно имеет размер колпачка от авторучки. А так – вполне приличное устройство, особенно в возбужденном состоянии.

Однако, пора вставать, товарищ граф, вас ждут великие дела!

Да уж, дела меня ждали если не великие, то, во всяком случае, важные.

Вчера я вернулся из косметической клиники, где провел целых две недели, и Кончита сначала не узнала меня, что было очень даже неплохо. А потом, поняв, что это все-таки я, набросилась на меня, как хохол на сало.

В перерывах между захлестывавшими нас волнами страсти она томно шептала, что все эти две недели ждала только меня и даже не смотрела на других мужчин. Это, по правде говоря, меня совершенно не интересовало, но Кончита повторяла эту декларацию так настойчиво, что убедила меня совершенно в обратном. И мне оставалось только надеяться на то, что она не наградит меня каким-нибудь горбатым триппером вроде того, которым я стращал мореманов на «Несторе Махно».