За свою еще очень короткую жизнь Таран привык, что из Москвы в его родной провинциальный город приходило что-то необычное, новое, иногда занятное, иногда смешное, иногда пугающее.
Когда взорвался Чернобыль, Юрка еще в школу не ходил, читать не умел, однако хорошо помнил, как отец и мать, да и другие, прислушивались к тем сообщениям, которые передавало Центральное телевидение. У них в области тогда только две программы принимали: Москву и свою местную. Так вот, местная про Чернобыль, до которого было намного ближе, чем до Москвы, почему-то ничего не передавала. А из Москвы шло про это дело намного больше. И каждый раз родители, наслушавшись телевизионных новостей из столицы, не разрешали Юрке во двор выходить, а сами садились водку пить, вспоминая, что, мол, «Столичная» — очень хороша от стронция». Так и спились помаленьку, хотя в те времена с водкой была напряженка и ее по талонам продавали. Но родители у Юрки быстро приспособились гнать самогон из сахара. Никаких других бед от Чернобыльской аварии их семейство вроде бы не претерпело, но у малолетнего Тарана почему-то твердо отложилось в голове: если б Москва про Чернобыль ничего не передавала, то его родители не приучились бы самогон глушить. Кстати, и то, что они этот самогон начали гнать, тоже было на совести Москвы — ведь это ж там антиалкогольную кампанию затеяли.
Потом, когда Юрка начал учиться в школе и стал октябренком, ему долго объясняли, какой умный и хороший был дедушка Ленин. Лично у него никаких сомнений в этом не было. И в пионеры он еще успел вступить. Правда, ему уже растолковывали при этом, что дедушка Ленин был хороший, а Сталин и Берия — плохие. Но тут произошел Августовский путч, и в той же самой школе практически те же самые учителя начали говорить про дедушку Ленина совсем не то, что прежде. И Юрка, которому уже одиннадцать лет стукнуло, однажды спросил одну училку, зачем она им врала раньше. На это училка — ее на откровенность пробило — ответила, что она, по совести сказать, не знает точно, врала ли она раньше и не врет ли теперь. Просто Москва теперь все по-новому освещает в своих методичках.
Еще через какое-то время Юрка узнал, что СССР, оказывается, больше нет, а есть Российская Федерация и еще 14 независимых государств мал мала меньше. И все это, как всегда, придумала Москва. Во всяком случае, Юрке так казалось.
После этого Москва еще и цены отпустила, да так, что сахар, пачку которого Юркины родители брали по рублю с копейками — правда, отстояв очередищу! — в январе 1992-го подскочил аж до 28 рублей. Правда, водки стало сразу много и всюду.
Все эти реформы покатились снежным комом, и Юрка только облизывался поначалу на те вещички, которые стали появляться у его сверстников — прежде всего у тех, у кого родители имели родню в столице. Сказать, что Таран им завидовал, — не то слово… Конечно, здешние, областные бизнесмены тоже раскрутились, появилось множество частных магазинов и палаток, по городу начали раскатывать иномарки, но всегда и обо всем новом в городе поначалу говаривали: «Смотри, как в Москве!»
Вещей в магазинах стало много и всяких, зарплата тоже вроде бы росла, но зато ее перестали платить. Опять же, кто виноват — Москва.
Впрочем, главным, за что Таран ненавидел Москву, была вовсе не ее экономическая политика или, там, информационная агрессия. Его ненависть к Москве основывалась на личных причинах.
Туда, в этот город, несколько лет назад уехала его первая любовь — Даша, девушка, которая была постарше его двумя годами, умная, тонкая, интеллигентная. Собиралась в театральный институт поступать. Но в этой чертовой столице из нее получилась проститутка по вызову, порнушница и вообще первостатейная дрянь со всех точек зрения. И когда она прошлым летом вернулась в родной город, то обманом втянула Юрку в целую череду грязных и опасных дел, неоднократно подставляла и предавала его самого и его друзей. Правда, ей и самой все это боком вышло — бандиты ее в сернокислотный сток сбросили. Но Юрке пришлось, чтоб выкрутиться, и драться, и стрелять, и убивать.
Таран, в общем и целом, из всей этой летней истории вышел благополучно. Правда, с побитой и обгорелой мордой, но живой.
И место Даши в сердце у него заняла другая девушка, попроще, но почище душой, — Надя. Однако где-то в подсознании у Юрки все еще сидела невыветрившаяся боль от того, что Москва сделала с Дашей.
Кроме того, то, что произошло летом, заставило Тарана покинуть родной дом, а он, хоть и презирал спившихся родителей, все-таки их жалел. И это звено прицеплялось к общей цепочке бед, проистекающих от Москвы.
Читать дальше