Gradinarov - bratia

Впереди на косе, почти у самой воды, они увидели три летние юрацкие чума. У первого горело кострище с таганом, на котором висел чайник. У второго лежали собаки, лениво отмахиваясь от назойливых мух. Они клацали зубами, норовя пастями изловить лезущих в глаза и нос мух. На вешалах, с подветренной стороны, сушились сети. На покатой к воде косе стояла лодка с зараченным прямо в песок небольшим якорем. У костра, надетые на шесты, сушились вывернутые наизнанку голенища бродней.

Их встретил пожилой юрак, морщинистый лицом и сухой телом, лет сорока. На верхней губе, ближе к уголкам рта, торчали жиденькие кустики седых усов. Длинные черные волосы, заплетенные в одну косу, придавали лицу особую аккуратность и строгость.

– Ани тарова! – протянул широкую руку Иллариону Александровичу, будто угадал в нем начальника, потом остальным. – Проходите, садитесь к костру на бревно, – пригласил он гостей. – В чум не зову, жарко. А здесь ветерок обдувает, и комара меньше.

– Гости хотят посмотреть жилище! – пояснил Сурьманче казак Даурский.

Хозяин поднялся с бревна и открыл полог. Пахнуло оленьими шкурами и смрадом. Геологи зашли, пригибаясь, сели по-турецки на лежащие шкуры. Посередине чума, на земле, как раз напротив дымового отверстия, костер. Вокруг, деревянная настилка, поверх нее одеяла и подушки. Рядом со входом коротконогий приземистый обеденный столик. Верхние концы жердей, черные от копоти. В чуме старший сын Сурьманчи Адэ, смуглый рослый красавец лет восемнадцати, лил пули. Свинец плавил на костре в железной ложке, добавляя оленьего мозга, который горел и не давал застывать свинцу, вынутому из костра. У его ног стояли пять пулевых формочек, смазанных гусиным жиром, чтобы свинец после заливки не прилипал к железу. На небольшой досточке лежали штук десять отлитых пуль.

– На гусей готовишь? – спросил казак Даурский.

– Нет! Пойду с отцом в экспедицию. Савелий Соколо подрядил, – ответил Адэ. – А к гусю я еще успею. Надеюсь в конце августа быть дома.

– Верно надеешься, Адэ! – подтвердил начальник экспедиции.

– Отца как зовут? – спросил Лопатин.

– Сурьманча!

– Правильно, Илларион Александрович! Он у нас в подряде вместе с Соколо. Только мне ни Савелия, ни Сурьманчи не удалось тогда увидеть, – пояснил Федор Богданович. – А сегодня случайно набрели на будущего проводника.

Пока гости смотрели чум, жена Сурьманчи Неле принесла из мерзлотника оленью печень, положила в горячую воду, чтоб «мороз выгнать». Когда печень оттаяла, порезала ножом на узенькие кусочки. Пока мужчины выпили по первой кружке чаю за приземистым столиком и «держали говорку», Неле сварила печень, принесла миски, протерла на виду у всех чистой тряпочкой и положила в них строганую чуть темноватую печенку.

– Неле, всполосни кружки и подай ведро с вином! – попросил Сурьманча. – Надо чуток угостить, чтобы помнили старого юрака.

Хозяин каждому зачерпнул из ведра темно-красного пенистого вина.

– В темную пору менял у Киприяна Михайловича. Шесть рубликов ведро. Окислело, но пить можно. Правда, мороз залез в ведро. На дне осадка много. Ну давайте, за встречу, под печень.

Кружки опустошили все, кроме начальника экспедиции и Адэ. Сурьманча удивился Лопатину.

– Какой такой начальник, что не пьет? Болеешь, что ли? Или молод, как мой сын?

– Не болею, но вовсе не пью. Не привык! Ни дома, ни в институте, ни в геологоразведке, – ответил Илларион Александрович.

Сурьманча с надеждой глянул на Адэ.

– Оказывается, есть еще мужики, кроме тебя, которые не пьют, сынок! Может, и ты станешь начальником или старостой, вроде Кокшарова. Хотя тот выпить не дурак!

– Я стану князьцом юракского рода Сурьманчи! И всем запрещу пить и курить, чтоб люди жили долго! – улыбнулся Адэ и снял с огня расплавленный свинец.

– Петр Михайлович Сотников ушел сегодня с баржами на Малый Бреховский? – спросил ни у кого хозяин.

– Да, на Малый! – уловил вопрос Лопатин. – Расставляет сезонников на своих участках.

– Мы в эту пору не виделись. Но он через Кокшарова, весной, просил провести к заливу какую-то экспедицию. Это, случайно, не вы?

– Я начальник экспедиции Лопатин! А тебя как зовут?

– Сурьманча, юрак! У меня большой род по левобережью Енисея. Оленя пасем, охотимся, рыбачим. Торгую соболем, рыбой, песцом, зайцем, росомахой, бивнями мамонта.

– Да, я вспомнил! Говорил о тебе Петр Михайлович! Хотел свести и познакомить, но случай представился сам.

Сурьманча снова налил чаю, жена принесла большие, с желтым отливом куски малосоленого осетра.