Gradinarov - bratia

– Ну, рыбачки, где рыба?

– Вона, в неводах бьется! Видишь, поплавки трепещутся, – ответил Тимофей.

– На уху осетра б не мешало, а, дядь Семен! – хитровато посмотрела Данюшка на старшину.

– Щас будет! Ну-ка, сгоняйте, к тому ставнику Парочку кабанчиков вытащите! – скомандовал Андрею и Михаилу, бывалым рыбакам. – Надо ж свежатинки испробовать.

Данюша зачерпнула ведро, выполоскала тряпку в реке и подошла к длинному артельному столу, стоящему под ивняковым навесом. Стол добротный, тесовый, на трех опорах. Одна из тесин свежая, вколоченная посередине, отблескивала среди серых, от въевшейся пыли, досок столешницы. Он стоит несколько лет на одном месте перед балаганом, даже в половодье остался цел и невредим: вода заливает лишь часть косы.

Данюша скоблит, как учила мать, сначала широким ножом, затем мокрым вехотем с песком драит. И раз за разом окатывает водой, пока на столешнице не остается ни единой песчинки, ни жирного пятнышка. Серые тесины, выцветшие на солнце, свежо блестят чистотой. Дальше Данюша досуха вытирает стол тряпкой. Потом обдает водой лавки. Стол к ужину готов. Осталось приготовить уху. Рыбаки принесли разделанных и порезанных на куски осетров. Вода на уху уже кипит, и девушка опускает в котел куски рыбы. Пока уха спеет, Данюша стирает вехотки, протирает ножи и споласкивает клеенчатый фартук засольщика.

Тимка вынес из балагана деревянный ящик, где лежали расписные ложки, три луковицы, стояли туесок с сахаром, судок с перцем и шесть деревянных мисок.

– Молодец, Тимофей! – похвалила Данюша. – Но прежде на стол хлеб подают. Он – всему голова. Принеси-ка мне берестянку с ним.

Солнце укатилось далеко к заливу, укоротив лучи над Бреховскими островами. Уставшие от барж и от лодок артельщики коротают первый вечер в ожидании улова на устойчивой большеохотской земле. Парит на столе уха, желтая от осетрового жира, громоздится ладными кусочками жареная рыба. Тут же туесок с медом и большая сковорода с румяными блинами. Дышит самовар дымком. И что-то семейное накатывается на рыбацкую артель. Ненадолго, на каких-то три месяца, но сегодня рождается рыбацкая семья. И хлеб, и кулеш, и радость, и грусть, и соленый терпкий пот – поровну на всех, кто б ты ни был: старшина или засольщик, рыбак или стряпуха.

На следующий день Лопатин с топографом Андреевым направились по прибрежью Енисея у Большого Охотского острова. В рюкзаках геологические молотки, фрейнбергский компас, пустые металлические коробочки для проб грунта, подзорная труба, графитовые карандаши и провизия в долганской переметной сумке, сделанной из ровдуги. За плечами ружья. Шли по кварцевому желтоватого цвета песку. Брали его пробы, уходили в глубь острова, проламываясь сквозь густой ивняк. Лопаточками колупались до вечной мерзлоты, ссыпали в коробочки оттаявшую землицу и возвращались к береговой линии. Иван Егорович Андреев помечал невысокие сопки как астрономические пункты для будущей топографической съемки. Двигались на юго-восток, нанося на карту береговую линию и делая записи в блокнотах, чтобы определить план действий на следующий день.

Двадцать третьего июня начальник экспедиции со Шмидтом, Андреевым и казаком Даурским направились от летовья Кокшарова по правому берегу Охотского вниз по течению. Феликс Павлович фиксировал температуру воздуха, уровень и температуру воды в протоке, направления ветров. Павел с Василием занимались кухней.

Сегодня изыскатели не спешили. Андреев останавливался, увидев высотку. Устанавливал теодолит, отправлял Даурского с рейкой на ближайшую сопку и вел топографическую съемку. Илларион Александрович анализировал береговые обнажения, а Шмидт записывал наблюдения за растительностью острова: «Тот же ивняк, та же карликовая березка, те же лютики и ромашки, что и на материковой части тундры».

Любопытство тянуло их к артельщикам. Идя берегом, нет-нет да и выбредали прямо к тому или другому летовью. Если рыбаки досужили между проверками неводов, топографы предлагали табачку В разговорах уточняли кое-какие детали своих изысканий, проверяли сомнения, записывали самые различные ответы проведших не одну путину на этих островах.

В протоке царило оживление, вернее шла круглосуточная будничная работа. Слышались голоса, гудки пароходов, шлепанье весел. Туда-сюда сновали лодки.

– Ну как в Венеции! – улыбнулся Шмидт, показывая на снующие трехтонки. – Только гондольеры здесь другие.

Одни ставили невода, другие снимали, третьи носили в берестяных коробах пойманную рыбу. Засольщики, как заправские мясники, в клеенчатых, заляпанных кровью и кишками фартуках, ловко жонглировали широкими ножами. Дымились трубы балаганов. Над островом плавали запахи рыбных отходов и готовящейся пищи. У разделочных столов обнаглевшие чайки выхватывали почти из-под ног засольщиков упавшие в песок рыбьи потроха. Зеленопузые мухи стаями липли к рыбьему соку, растекающемуся по столам.