Gradinarov - bratia

Спустившись верст на двадцать ниже Толстого Носа до Муксунихинского мыса, пароход повернул на юго-восток и начал пересекать пятнадцативерстную гладь Енисея. Капитан Бахметьев ликовал. На реке стоял редкий для этих широт штиль. За свою жизнь ему не раз приходилось отстаиваться у Муксунихи, пережидая двух-трехдневные шторма. Пересекать Енисей с баржами и лодками на буксире в такую погоду – чрезмерный риск. Двухметровые беляки пугающе извиваются над потемневшей водой, поглощаются ею и от стрежня докатываются до песчаных берегов, заплескивая их лопающимися пузырьками.

– Погода как по заказу, Петр Михайлович! – довольно улыбнулся Бахметьев.

– Не сглазьте, Николай Григорьевич! Сейчас сиверко выскочит из-за Гостиного мыса – и пойдет штормяга.

– Теперь не страшно! Не успеет достать, если б даже сейчас выскочил.

Они вышли на мостик.

– Посмотрите, Петр Михайлович, как нас сносит. Развернуло, что стали идти против течения.

Капитан в рупор скомандовал:

– Право руля! Держать поперек реки. Следите за буксиром.

Теперь пароход шел наискось к Большому Охотскому острову.

На барже стояли Лопатин и Шмидт и поочередно смотрели в подзорную трубу.

– Красив здесь Енисей! Если в верховьях он хорош горами и тайгой, то здесь по-особому вписывается в монотонную бедность тундры! Он как бы подрезал правый берег, подняв его ввысь на пятьдесят – сто саженей и опустив левый наволочный, оставив на них приплесками широкие песчано-галечные, залитые в половодье косы, порезанные сотнями рек и речек, ручьев и ручейков. – рассуждал Шмидт, показывая рукой на почти слившийся с горизонтом правый берег. – А левый – пологий, как у малых рек.

– Да! – сказал Илларион Александрович. – Енисей в разных широтах по-своему красив.

Подходя к Большому Охотскому, они в трубу разглядели по правой стороне острова рубленые добротные балаганы, рыбоделы и почти слитые с зеленью тундры мерзлотники.

– Мне рассказывал Киприян Михайлович о постройке им на Бреховских островах десяти летовий в рыбных местах. Только его сезонники выставляют пятьдесят неводов. Остальные – кытмановские, гадаловские. Двенадцать неводов ставит Кокшаров у своего летовья и Теткин из Толстого Носа, – пояснял Федор Богданович, будто бывший ранее в этих местах. – И Гадалов с Кытмановым здесь развернулись. Со дня на день и их пароходы прибудут. Ишь, кинулись рыбу ловить, видно, дело для купцов доходное!

– Если б убыточное, то ни Гадалов, ни Кытманов не гоняли бы сюда пароходы по два рейса в навигацию. Недаром блеск рыбьей чешуи схож с блеском серебра. Жаль, не звенит, – посетовал Лопатин.

– Но даже сезонные наезды в низовье дают положительные сдвиги в освоении этого края. Сейчас идут пушнина и рыба, а потом пойдут медь, графит, уголь. Поэтому купцы здесь – первопроходцы. Их предприимчивость ведет за собой прогресс и цивилизацию сюда, в эти Богом созданные и Им же забытые уголки России. Сотниковы корнями вросли в эту землю, а Гадалова и Кытманова, думаю, гонит алчность. Не зря Петр Михайлович хочет сам приобрести пароход, чтобы не зависеть ни от государственной, ни от частной пароходных компаний.

– Пока они одержимы лишь золотом, а рыбу берут не для старателей. Бедолагам налим да щука достается. А осетра с муксуном и нельмой за золото гонят в Китай. Об алчности добавлю: ни Кытманов, ни Гадалов в фонд нашей экспедиции не дали ни рубля.

Пароход, подходя к Большому Охотскому, гудел, оповещая артельщиков о прибытии.

Алексей Митрофанович Сидельников должен высадить на этом острове три артели с Верхне-Имбатска и экспедицию, потому на баржах суета.

– Не торопитесь! – кричит в капитанский рупор Сидельников. – Сейчас сходят ученые и артельщики Семена Яркова. Геологи в палатки, а артель – на свое летовье, – показал рукой в сторону берега.

Петр Михайлович с парохода заметил рядом с балаганами просторные вешала для неводов, две лодки-ветки, поленницу, заготовленную с прошлой осени. На песчаной косе, вблизи воды, вкопанные в землю чугунные чаны для засолки рыбы.

– Видна работа плотников-буторинцев. Молодцы, мужики! Все успели сделать. Сегодня сходим с тобой, Алексей Митрофанович, посмотрим летовье Семена.

Артель Семена дружно перетаскивала кладь, сети, провизию, ружья из лодок на берег, а дальше – на деревянных носилках – прямо к летовью. Старшина открыл амбар, затем балаган. Балаган дышал сыростью и необжитостью. Правда, заметен недавний ремонт печки по свежей глиняной штукатурке. На полатях лежали замызганные матрацы с подушками, на полу вышарканные ногами оленьи шкуры.