Gradinarov - bratia

Приход парохода в Дудинское или в любой другой станок – это больше, чем ожидание какой-либо невидали. У каждого в душе затаенный интерес. Кто-то жаждет увидеть на берегу сборище людское, потолкаться, посудачить, посмотреть в радостные лица. Кто-то ждет на лето родню, кто-то знакомых, а кто-то хочет взглянуть на свежего человека, прикатившего в низовье из другой жизни.

Кое-кто еще с зимы припас несколько пар ходовых пимов из оленьей шкуры, пересохшие шкурки песца, распиленные на куски бивни мамонта. Пароходники в душе своей тоже торгаши, тоже менялы. Везут с южных мест с запасом для мена вино, табак, свечи. Но и те и другие все делают скрытно от чужих глаз. Одни прячут товар за пазухой, а другие – в потаенных местах матросских кубриков, дабы не вызывать зависти у соседа и самим не попасть под закон. Туруханский пристав зорко следит за судами и за лодками-маломерками, особо проверяет разрешение на раздробительную продажу вина. А матросы – не торговцы! Они служивые люди! Но урвать на станке у пришлых или тунгусов за бесценок песца, или соболя, или полпуда бивня – весьма горазды. Спускаются по трапу после мена, пьяные в стельку, бедовые селяне или тунгусы с порожней пазухой и пустыми карманами или, на худой конец, с кисетом пряного табака да со сломанной от сухости свечой.

За кормой парохода на коротком буксире две баржи, а за ними гуськом шесть лодок с сезонниками. На барже после недельного бражничанья приходили в себя широкоплечий шкипер Гаврила, тщедушный Димка Сотников, породистый Степан Буторин и осанистый Иван Маругин. Они перед Туруханском перешли с пассажирской на грузовую баржу к Димке Сотникову, где уединились вчетвером в маленьком трюмном кубрике шкипера Гаврилы. Еще в Ворогове перенесли к шкиперу свои кули с луком и чесноком, картошкой, сахаром, пуд сала с мясной прослойкой, четыре новеньких топора и две двуручные пилы. В палубной надстройке, где располагалось штурвальное управление, стояла железная печь, две небольшие полати и маленький пристенный столик, а вниз лесенка вела в трюмный кубрик тоже с двумя лежаками, иллюминатором и гальюном. Тут же висел рукомойник – рядом затерханное полотенце. Над одним из лежаков – деревянная полка с товарными документами. У изголовьев – два пробковых спасательных круга, еще один – в надпалубной рубке. В иллюминаторы заглядывали и прыгали по обшивке кубрика солнечные блики. Шкипер сидел напротив Ивана и грустно смотрел через его плечо в дальний угол. Димка сидел со Степаном Буториным, будто сынишка с отцом. Степан успел к тридцати набрать и силу, и тело, и стать. А Димке это еще предстояло, чтобы из юноши превратиться в мужчину. Вчера выпили изрядно, наговорились о жизни и тут же уснули. Благо пороги и шивера миновали удачно. Чуть пришлось Гавриле подработать рулем на поворотах, чтобы не зацепить дном мель. А потом баржонка шла славненько на буксире за пароходом. Вчера Гаврилу не могли остановить с его байками. Он замолкал на миг, чтобы водки глотнуть, и, почти не закусывая, балабонил о своих морских походах, попыхивая трубкой с таврическим табаком.

На правой щеке у шкипера под густым курчавым волосом шрам, и чуть подрезана мочка уха. Кажется, его сдавила крохотность деревянной баржи после былого морского простора. А он уж пошатался по чужим землям! Бывало, просаживал в иноземных кабаках последний грош. Всегда кулаком отстаивал честь русского матроса. Не раз ходил на нож в чужих тавернах, укрощая разбушевавшуюся французскую или английскую матросню. А потом, убегая от полиции, на ночном извозчике мчался в порт на родное судно. Отходил, отгулял свое! Теперь коротает улегшуюся в единственное тело жизнь, без буйств, без страсти, без простора. Только в трезвых снах нет-нет да и появятся голубой горизонт, море, белый океанский пароход с закопченными трубами и крики чаек, касающихся крылом корабля.

Бывшему шкиперу его императорского величества Российского торгового флота рано подрезали крылья за буйный характер, списали на берег. И подался он со Смоленщины в Сибирь. Третий год по Енисею ходит в низовье на деревянной баржонке-тысячепудовке. Сначала стыдился своей участи, но тельник и кольцо на мочке целого уха носил неизменно. И по барже, и по земле ходил, покачиваясь и широко расставляя ноги, как бы привычно ощущая уходящую из-под них палубу. Тяжко перенес первый рейс в низовье. Пыхтит пароходик, молотит плицами воду, дым из трубы временами отсылает на баржу, душит гарью. Гаврила на плесах встает за штурвал и помогает выравнивать посудину по курсу судна. Да еще при швартовках, сдерживает он штурвалом баржу и становится на якорь на длину буксирного троса. Следит, нет ли в трюме течи, чтобы подмочки товара не было ни на верхней площадке, ни внизу. За три навигации стал своим в доску на каждом станке. Его знают все. Так и зовут Гаврила-шкипер.