Gradinarov - bratia

Охотники выкопали у обрыва берега скрадки, расставили перед собой гусиные профили, надели белые халаты и ждали птичий косяк.

Зарядив ружья, поудобней мостили приклады к плечам, искали самое удобное положение для стрельбы по птицам. В ожидании первого выстрела чувствовалась какая-то молчаливая нервозность. И только Хвостов выкопал скрадок чуть дальше от остальных, где вершина угора чернела землей, а ему легко было спускаться к избушке. В скрадке он сделал снежные полочки, куда разложил патроны, манок, охотничий нож, меховые вареги. У задней снежной стенки воткнул в снег лыжи. Зарядил двуствольный зауэр и затаился. В ожидании стаи успел сходить в избушку, разжег печь и поставил кастрюлю с водой. Он, когда еще ехали, сказал:

– Господа, не торопитесь! Мой гусь прилетает только сегодня к вечеру.

А отец Даниил расхохотался. Его хохот заглушил скрип нарт:

– Посмотрим, сын мой! Может, твой ко мне подлетит, а ты останешься без гуся! Да еще с зауэром! Такое ружье само в гусей палит! Вся тундра обхохочется, когда узнает: Хвостов не сбил гуся! Зря я за тебя молился!

– Не зря, отец родной! Бог уже послал мне десять гусей. Вечером они будут лежать у скрадка.

И он звякнул хореем по оленьим рогам. Упряжки пошли шибче.

– Поспешай не торопясь, коль гусь на подлете! – еще раз взмахнул хореем Мотюмяку.

Везло Хвостову и в охоте! На удивление всем – везло и отцу Даниилу! Хвостов, кроме выставленных профилей гусей, при подлете к угору гусиных стай, брал манок и громко вабил, приглашая птиц отдохнуть у обманок. Не один гусь обманулся манком, резко замедляя полет и без круга садясь на парящую землю, под пули хвостовского выстрела.

Отец Даниил перед каждым выстрелом крестился:

– Пореши, Боже, птицу!

Хотя чему удивляться! И тот и другой меткие стрелки, знали секреты выноса ствола вперед на две или полторы длины тушки летящей птицы с учетом направления ветра. И глухо падали сбитые гуси в сырой оспяный снег, оставляя окровавленные вмятины рядом со скрадками или по склону угора. За добычей охотники выскакивали из скрадков и ползли на брюхе по топкому снегу, забывая в азарте о лыжах. Кто пытался жалеть брюхо, по пояс проваливался в снег и не всегда успевал возвратиться, пропуская без выстрела плывущих над собой птиц. Гуси, завидя человека, поднимались выше, куда не доставал даже хвостовский зауэр. Один подранок Киприяна Михайловича с подбитым немощным крылом, скособочившись, сел по ту сторону заберега, чуть отдышался и пошел вперевалку по скользкой льдине на другой берег. Охотники сбежались к скрадку Федора Богдановича и по очереди следили в подзорную трубу за уходящим подранком. Он скользил лапами по льду по проталинам, падал на распустившееся веером крыло, оглядывался куда-то в небо, смотрел на пролетающих собратьев и что-то тревожно кричал. То ли просил о помощи, то ли предупреждал об опасности. Но стаи стали обходить охотничьи скрадки. Лишь однажды гусь выпал из клина и без круга опустился рядом с раненой птицей. Обошел вокруг, загоготал, будто спросил:

– А лететь можешь?

Подбитая птица взмахнула одним крылом. Самец раскинул над ней широкие, полные сил крылья, словно хотел поднять ее в воздух. Потом вытянул шею, и головы сошлись для прощания. Над рекой раздался громкий гусиный гогот. Охотники, услышав, вздрогнули. Он показался криком отчаяния, а может быть, упрека. Киприян Михайлович не отрывался от бинокля. Он видел картину от начала до конца. Когда гусь взлетел и издал прощальный клич, из глаз Киприяна Михайловича полились слезы. Он, расстроенный, подошел к скрадку Федора Богдановича, где все толпились у подзорной трубы:

– Что я наделал? Сколько боли я причинил! Лучше бы наповал! Ах, как они прощались! Их сердца добрее людских. Это потрясение я буду помнить всю жизнь.

И он вытер слезы.

– Видел! – за всех отозвался Шмидт. – Жаль подранка, умрет на холодной льдине.

– Не жить ему и суток! Песец учует – сразу сожрет. Или чайки склюют, – сказал Сотников. – Надо было спуститься да добить. Поленился. Теперь душа неспокойна. Грех принял на душу.

Отец Даниил вздохнул:

– Эх! Трогательно и жестоко. Мы отбираем у птиц жизнь, дарованную Богом. Хоть Он и дозволил человеку это делать. Библия гласит, что дано одним, не должно быть отобрано другим. Помолюсь за всех вас. Попрошу Бога о прощении.

– Ты, святой отец, и о себе проси. У тебя грехов поболе, чем у нас. Гусей завалил вдвое, чем я, и крест с груди не снимал, – кольнул купец.