Елена Кисель - Аид. Любимец судьбы

– Я опомнился… – младший ронял слова, понурив

голову. – Прибыл туда, когда Титий собирался отправлять-

ся на Офрис к Крону. Схватка была короткой: он отступил,

я забрал мальчика. Но было поздно. Титий выпытал из

Офиотавра все – от момента его рождения до… все.

С хриплым криком распростерлась у ног нашего ма-

ленького идола Ата – решила, что игра сильнее страха.

Нет, она играет и страх тоже. Вон – воет о том, что

гореть деревням и вдоветь женщинам…

– Крон знает о нашем обмане. Он начнет войну.

Мудрым считают не того, кто первым понимает – того,

кто первым произносит вслух. Афина успела за века снискать

себе славу мудрой, Метиду с ней даже в сравнение не ставят.

Посейдон перенес вес с одной ноги на другую, но ни-

чего не сказал.

Крон знает о нашем обмане. Потому что если мы

держали рядом с собой Офиотавра и не воспользовались

шансом – значит, шанса и не было.

261

Он начнет войну – к которой мы едва ли готовы.

Надсадно, на одной ноте скорбела богиня обмана на

полу: драла свой пеплос32, расшитый лживыми улыбками.

Когда заканчивается такая игра – можно дать себе волю и

поскорбеть.

– Встань и утихни, – велел я, и Ата умолкла с недо-

вольным видом. – Твоя игра не закончилась.

– Так ведь если Крон… – начал Жеребец удивленно.

– Крон знает – но не союзники.

Побледнела Афина, переводя серые глаза с истерзан-

ного тела сына Геи на своего дядю, Черного Лавагета. Что ты

хочешь спросить, мудрая дочь Зевса? Верна ли твоя догадка

о том, что я собираюсь заканчивать начатое? И после того

как жизнь юного Офиотавра оборвалась?

Еще как собираюсь. Мудрой быть недостаточно, дочь

Зевса. Хочешь воевать – учись быть еще и безжалостной.

Ата поднималась, деловито оправляя на себе пеплос.

Недовольно осматривала фибулу, оторванную в пылу при-

творных стенаний.

Глаза богини обмана алчно поблескивали.

– Вы хотите создать какую-то историю, Неумолимый?

Я перевел взгляд на Зевса. Тот кивнул.

– Да. Хотим создать историю.

* * *

Пламя было живым. То заходилось в буйном танце,

дрыгалось, как хмельное, распускало по ветру оранжевые

и алые косы, то вдруг наливалось лиловым и начинало

раскачиваться медленно и угрожающе, как копейщик, гото-

вящийся к броску. Пламя слизывало благовонное масло с

32

Пеплос – разновидность хитона с отворотом,

прикрывающим плечи.

262

сосновых поленьев – смаковало по капельке, каждой новой

искрой подтверждая: угощение удалось на славу.

«А Зевс послал своего вестника – орла, ему ведь и

птицы покорны! Титий уже и огонь жертвенный развел, и

все приготовил – вот тут-то орел у него тело Офиотавра и

выкрал… из-под носа, можно сказать!»

«О-о, слава кроноборцу! От чего избавил…»

Ата знает свое дело. Зевса славят не только союзники

– и те, кто колебался ранее. Пламя безумствовало, опьянен-

ное ароматом масел и сухой сосны. Язычки метало, словно

море – брызги в час прибоя. Огонь настойчиво хотел пода-

рить каждому свою частицу: плясал, отражаясь, в кольцах

зевсовых кудрей, брызгал искрами на гиматий Посейдона…

Обегал меня – на панцире черной бронзы не очень-то

отразишься.

Тело Офиотавра не желало гореть – хранило спокой-

ствие и неподвижность внутри диковинного живого цвет-

ка. Тело хотело к матери-Земле, назад, туда, откуда вышло, и

даже невыносимый жар костра не мог стереть с лица юного

мертвеца вопрос.

«Почему вы так со мной?»

Боги не отвечали. Боги молчали.

Боги хоронили смертного.

«А потом, значит, они сами совершили сожжение. Но

только окружили жертвенник своей силой… Почему? Что

почему? Вас, дурных, уберечь хотели! Кто там знает, что бы

началось, если бы они вдруг – к такой-то мощи…»

«О-о, хвала кроноборцу! О нас радеет…»

Пламя плясало в глазах – серых и карих. Тонуло в

черных. Связывало троих хуже клятвы над бурей – одним

преступлением.

Наконец вспыхнуло, победоносно взревело и рвану-

лось к небесам, унося пепел единственного сына Геи, кото-

рый никогда и ни в чем не был виноват.

263

После мягкий пепел осядет на землю – и она еще

раз содрогнется, напоследок, и утром выступит слишком

обильная роса…

– Вот ты мне, Аид, скажи, – хрипло вымолвил

Посейдон, когда костер во внутреннем дворе дворца на

Олимпе отгорел, – есть у меня еще время допиться до розо-

вых кентавров перед последней битвой?