Елена Кисель - Аид. Любимец судьбы

на появление Стикс с сыновьями.

Гипнос не знает, почему это происходит. Я пробовал

трясти брата Убийцы – поймал как-то за крыло при испол-

нении… Легкокрылый чуть свою чашу не выронил – все

уверял, что он тут ни при чем.

– Так ведь – и хотел бы, – пестиком взмахнул, – да

некого! Понимаешь ли, я тебя в эти ночи просто не вижу.

И Ананка отпирается – говорит, понятия не имеет,

что должно случиться. Говорит, свиток свой разворачивала

– нет пока что ничего важного.

Кто там ее знает – может, и врет.

– Красиво, – Левка заинтересованно склоняет голову

на бок, проводит пальчиками над моими рисунками на пе-

ске. – Это дома, да? А вот это пещеры, – непонятно, как она

читает это – среди невнятных точек, линий, завитушек. – А

здесь ворота, на западе… Что это?

– Мое завтра.

– Ну, тогда я спокойна. В конце концов, до завтра еще

далеко. Холодная ладошка на лбу. Ластится к ногам наиграв-

шееся с луной море. Мерцающее покрывало Нюкты дышит

сверху вечностью. И можно урвать время между горячими

поцелуями – обмануть себя. Поверить, что не было прошед-

шего века и темных от гнева глаз Фемиды: «Вы подумали,

чем ваш обман может кончиться для бедного мальчика?!

Что еще вы готовы положить на алтарь вашей проклятой

войны?» Не было черно-красного в глазах, меня не боятся

называть по имени…

Плещет море.

До завтра еще далеко.

245

* * *

Рубка шла нешуточная.

Пятьсот на восемьсот.

Серебро против меди.

И люди Серебряного века – неразумные и потому пере-

шедшие на сторону титанов – ухмылялись из-под украшенных

перьями шлемов, взмахивая блестящими мечами, вздымая

тяжелые копья, обрушивая на головы противника палицы…

Потому что их было – восемь сотен, а противников

– пять. Нет, уже четыре: левый фланг потерялся где-то у вы-

сокой гряды камней, канул словно в тартарскую бездну – и

битва велась двое на одного.

И люди нового, Медного века огрызались как могли:

медными секирами, дротиками, когда придется, и стрела-

ми. Резали воздух и плоть лабриссы. Медной яростью ска-

лились шлемы и загорелые лица.

Старый век воевал с новым. Старый век насмехался

над новым: куда ж вы, торопыги? Да, ваша кровь горяча: вы

быстрее, и увертливее, и яростнее, и думать умеете лучше и

скорее. Но самый высокий из ваших не достанет коротыш-

ке из наших до груди. Да, вы быстрее рождаетесь и быстрее

взрослеете, а мы покидаем свои дома лишь через сто лет

после рождения – что с того? Зато копье, которое у нас пе-

рышком вращает едва научившийся ходить мальчишка, вы

едва ли сдвинете с места вдвоем.

Гляньте, как разлетаются ваши шлемы под нашими

ударами! Вместе с черепами. Вы бьетесь из последних сил,

словно ждете какой-то подмоги – ее не будет, подмоги, скоро

мозг нового века зальет это ущелье… Где там ваш лавагет,

крысюки медные?

Вот смех! Лавагет расселся прямиком на скалах,

над битвой. Сам в битву не лезет. Даже меча не достает. И

246

доспех – неправдоподобно легкий: кожаный нагрудник да

бронзовый, круглый с насечками шлем. Щита – и того нет.

Хитон – не поймешь, какого цвета: заношен вконец.

Хламис – то ли черный, то ли серый – от пыли не рассмотреть.

Вот уж дурацкий лавагет: юнец юнцом, ему… сколь-

ко там… двадцать пять? Это если по счету медных. Сто-то

хотя бы есть? Это если по правильному, серебряному счету.

Нет, наверное, ста – вон, борода совсем короткая.

Лицо остроскулое, загорелое – словно со скалами здешни-

ми хочет этим лицом слиться. Брови как волосы – чернее

черного, словно не выгорают на солнце.

А взгляда не видно, и почему-то кажется: хорошо, что

не видно. В бою не присмотришься: палицей и мечом нужно

махать, – а только кажется: вот хорошо, что не видно у него

взгляда. Не хочется такой взгляд в грудь или в затылок по-

лучить – вместо стрелы.

Сидит лавагет на скалах, наблюдает. Кривится. Под

нос себе что-то бормочет чудное: «Убийца, не запазды-

вай…» или «Убрать Авдотия из десятников», или «Копья

– хорошо… лучники мажут». А, да ну его вообще – пусть

сидит на своих скалах до самой победы, а мы сейчас этих…

медных… куда ты полез, червяк в доспехах? Сейчас мы их

тут положим, а потом и его со скал стянем и пойдет потеха…

А в бою нужно копьем махать и мечом. Эх, сииила! Эх!

Медные наконец дрогнули. Попятились, сбитые с толку

последним, яростным кличем серебряных: «Во славу Крона!»