Елена Кисель - Аид. Любимец судьбы

– Ты знаешь, что делать?

Не умею я улыбаться. С Гестией раньше получалось

что-то похожее, а вот когда нужно выдавить из себя…

Кривая гримаса, будто зубы болят.

– Работа несложная. Восторг внушать потруднее.

Шагая между шершавых стволов, я движением руки

привел в порядок хитон и панцирь. Богу просто выглядеть

228

прекрасным, или грозным, или еще хоть каким. Пожелал –

и ни тебе болотной тины, ни слипшихся от грязи волос, ни

доспеха измятого. Захотел – вернул в первозданное состоя-

ние. В крепости со смертными потолчешься – и забудешь,

что можно вот так рукой провести, кидаешься стирать-су-

шить-штопать по старой памяти.

Тучи столпились в небе снова – любопытными

овцами. Смола и иглица примешали свой запах к острой

вони черной крови, которая заливала землю. Стонала над

изувеченной пихтой дриада, оглянулась на шаги, тихо

взвизгнула, шлепнулась на землю и боком уползла за по-

кореженный ствол.

Правильно. Не кто-нибудь – новоявленный Страх

по лесу гуляет. Попадешься на пути – накинется, костей не

соберешь.

Ананка вон – и та молчит. Пожевывает, небось, гу-

бами, как сварливая старуха: опять невидимка чудит. А

может, не пожевывает – кто ее знает. Может, испугалась.

Лучи колесницы Гелиоса скользят между крон, чертят

карту на порыжелой, присыпанной иглицей земле. Где там

нужен страх? Тут, и тут, и вот тут еще…

– Взял, значит… жребий?

Ата встретила меня на опушке. К колеснице она не

приближалась: так, сидела, веночек плела из лютиков.

Выедающий глаза венок – как солнце или ее улыбка.

– Ждала? – спросил я. Ата заулыбалась (ямочки на

щеках зарделись довольно), подвинулась, еще и ладонью

показала – чего там, тут двоим места хватит.

Нестерпимо хотелось сесть – пусть себе и на солн-

цепеке. И никуда не идти, а эти отступники в деревне – гори

они гаром…

Остался стоять.

– А я вот все думала. Зевсу тогда про эти источники

вру и думаю: хватит у него сил как у Владыки поступить, или

229

намудрит чего-нибудь? Ведь вам же столетием раньше разде-

ляться надо было – может, и толк вышел бы. А Зевс на меня

смотрит! И глазами хлопает! Ну как, предлагал он жеребьевку?

– Предлагал.

Дочь Нюкты взмахнула желтым венком – да и при-

строила его себе на голову. Раскраснелась от удовольствия: искусство! Да какое еще – видно, долго тут сидела.

– Ах он, кроноборец, – и розовый пальчик. – Ах, он! И

что тебе досталось?

– Ничего не досталось. Сам взял.

Дрогнул одинокий клевер, вплетенный в лютики по

ошибке. Глаз Аты я не видел: рассмотри еще из-за желтой

полосы – а губы рассмотрел, дрогнули. С удивлением.

– А мать про тебя правду говорила. Вырос мальчик,

вырос… Так поступают Владыки. Они берут. Берут именно

то, что предназначено им. И не выпускают до конца.

– Страх, значит, мне и предназначался?

Чего спрашивал, когда и так ясно?

Глаза Аты – как у Зевса прямо… только с сиреневым

отливом. А так – одно и то же: мать, в испуге кидающаяся от

меня в волны, тревожные шепотки нимф: «Ой, мамочки…

угрюмый… вернулся…», сатиры шарахаются, глядят искоса…

«Эге-е-е-ей!» – орет с колесницы Гелиос и машет ру-

кой: заметил ученичка.

Да какой ты страх, – машет. Воин – да. Бог – это как посмо-

треть (вдвоем одного хряка не смогли прирезать!). Колесничий

вот неплохой. Посланник, разведчик… невидимка.

– Ну, конечно, тебе, – мурлычет Ата, и ямочки так и

перекатываются по щекам. – Твоим братьям нельзя. Они бы

не выдержали, ты, наверное, понял это? А из тебя получится

хороший страх – ледяной, черный. Тебе только нужно нау-

читься быть безжалостным…

– Нужно – научусь, – собрался было уходить, да на ло-

коть легла рука. Когда дочь Нюкты успела встать и подойти?

230

И венок где-то затеряла, только в высокой прическе путает-

ся одинокий лютик: желтое – в черном.

– Мать была права еще в одном: умеешь ты произ-

водить впечатление… на подземных, – помолчала, мягко

улыбаясь. – Не знаю почему, но я помогу тебе, Аид. Дам

подсказку. Ты хотел постигнуть искусство обмана? Высшее

искусство обмана – когда в него веришь ты сам. Это труднее

всего, но это и дороже всего. Это тончайшая грань, за кото-

рой – уход от сомнений и бесконечность превращений. Ты

понял меня? Научись лгать себе – и станешь, кем хочешь…

Наверное, она все-таки сидела на этом шлеме.

Медный, начищенный, глухой – с плотными нащеч-