Горшков Александр - Самарянка

– Эх, Олька, – услышала Ольга за спиной голос своей напарницы, когда они в очередной раз ехали по воду, – не знаю, как тебе, а мне так хочется влюбиться, жениться или полететь на воздушном шаре.

Ольга вполоборота с удивлением посмотрела на свою спутницу Марину – почти ровесницу по годам, с глазами удивительно редкого золотистого цвета и такими же золотистыми курчавыми волосами, упрямо выбивающимися из-под платка.

– Так писал великий русский классик Антон Павлович Чехов, – рассмеялась она. – А мне эти слова очень даже по душе, потому что действительно хочется чего-нибудь такого эдакого, чтобы мороз по шкуре: влюбиться по уши, наделать великих глупостей, а там хоть в монастырь, хоть под пулю.

– А что, до сих пор мало их наделала? – спросила Ольга, сидя на месте кучера и легонько подхлестывая прутиком старую кобылу. – Не надоело еще шалить?

– Не-а, сладко потянувшись, ответила Марина. – Такое не может надоесть. Разве что когда старухой буду, но даже на старуху, как тебе известно, иногда тоже бывает проруха.

– Тогда зачем в монастырь шла?

– А затем и шла! – вдруг резко оборвала она Ольгу. – Некуда было идти, вот и приперлась сюда, наслушавшись сказок про их райскую жизнь.

Марина спрыгнула с подводы и пошла рядом.

– Мы на Урале жили, в таежной деревне, – немного помолчав, она снова перешла на мирный тон. – Хотя жили – это слишком громко сказано. Хлеб да каша – пища наша. Батяня – земля ему пухом! – все до копейки пропивал. А однажды так набрался, что и не заметил, как сгорел вместе с хатой, где спали мать и мой младший братишка. Даже не успели проснуться. Все сгорели. У нас там хаты деревянные, из смолистой сосны. Если полыхнет – успевай только ноги уносить. Одна печная труба остается. А от нашего дома и трубы не осталось. Вот и подалась я к родной тетушке, потому что родни больше нет. Богомольная до крику. Стала меня сватать в монашки: иди да иди, там так здорово, все святые ходят. Я и пошла. Только теперь понимаю, что она просто хотела от меня избавиться, как лишней обузы, потому что у самой в хате хоть шаром покати. Наслушалась ее песен на свою голову. Только из меня монашка, как…

Марина на мгновение замолчала, подыскивая подходящее сравнение, и неожиданно громко рассмеялась:

– Как из слона пташка!

Ольга тоже спрыгнула с подводы и кинула вожжи на сиденье. Лошадь хорошо знала дорогу и послушно сама шла к роднику.

– Я вот давно присматриваюсь к тебе, – Марина слегка обняла Ольгу, – вроде, не глупая ты, не уродина. Ну, скажи честно: какого лешего сюда притащилась, а? У меня дом сгорел, все пошло пропадом, деваться некуда было, а у тебя что?

– А я на зоне была, – спокойно ответила Ольга. – Может, отсиживаюсь тут, днем воду вожу, а по ночам банки граблю?

– Ой, ой, только не пугай пуганых! – отмахнулась Марина. – У меня дружок детства есть, тот везде успел побывать: сначала в детской колонии, оттуда прямым ходом во «взросляк»[22] на курсы повышения бандитской квалификации. И не побоялись с такой характеристикой его еще в армию призвать. Не знаю, сколько он там служил, как опять на тюремные нары: попал в дисбат[23] за то, что какому-то важному офицерскому чину скулу набок своротил. Не успел оттуда возвратиться, волей полной грудью подышать, как обчистил с дружками сельповский магазин – и прямым ходом по этапу в дом родной, тюрягу.

– Да никто тебя не пугает.

– Так-то оно лучше, – Марина снова обняла Ольгу. – Вот я и говорю, что и не глупая ты, а тоже в монашки подалась. Не понимаю. Или какая тайна есть?

– Есть, – Ольга тоже обняла Марину, улыбнувшись ей. – Есть одна страшная, очень страшная тайна для одной маленькой–маленькой компании.

– Олечка, родная, расскажи. Я ведь тебе душу свою открыла и еще кое-что расскажу, если и ты со мной откровенной будешь. Ну, давай, как там на зоне говорят: «колись» быстрее!

Ольга рассмеялась:

– Да я пошутила. Нет особо никакой тайны.

– Особой нет. А какая-то есть?

– Никакой нет. Просто когда сидишь в камере несколько лет и смотришь на небо в крупную клеточку, то о многом начинаешь по–новому думать. Жизнь по-другому воспринимаешь. Ощущаешь не так, как на воле.

– Ну и что из этого следует? – вопросительно посмотрела Марина.

– То и следует, что мы не живем, а проживаем свою жизнь: день за днем, год за годом, пока нас не упакуют в деревянный ящик.

– Мудрено изъясняешься, прямо как философ. Я не врублюсь.

– А ты врубайся, подруга, – Ольга задумалась, собираясь с мыслями. – Вот как мы, к примеру, живем, чего ищем для своего счастья: достатка, удовольствий, развлечений. Так?