Горшков Александр - Самарянка

– Ты пришла исповедаться?

– Да, – снова еле прошептала Ольга.

Спазм, похожий на отвратительный горький комок, сдавил ей горло. Она посмотрела на отца Поликарпа, и ее глаза встретились с умоляющим взглядом старца. Он ждал ее раскаяния.

Ольга начала говорить, но то, что она говорила, было не исповедью, а чем-то похожим на пересказ собственной биографии. Она рассказывала о себе сбивчиво, запутанно, перескакивая с одного на другое, не чувствуя в своих словах глубокого раскаяния за содеянное зло и неправду. Комок, сдавивший ей горло, теперь, казалось, опустился в самое сердце и придушил его, не давая выплеснуть наружу то, чего так ждал старец, по-прежнему смотревший на Ольгу умоляющим взглядом.

Окончательно запутавшись в словах и мыслях, Ольга замолчала. Молчал и отец Поликарп. Наконец, он еще ближе нагнулся к Ольге и тихо спросил:

– Тебе, наверное, очень тяжело?

Ольга продолжала молчать, не в силах справиться с камнем, давившем ее изнутри. Старец чувствовал ее состояние и больше ни о чем не спрашивал. В душе он сосредоточенно молился за Ольгу, пытаясь найти то средство, которое растопило б ее сердце, помогло извергнуть оттуда неподъемный спуд нераскаянного греха.

– Завтра прощеное воскресенье, – так же тихо сказал он. – Это особый день. Как мы будем просить прощения друг у друга, такою же мерою и Господь простит нам прегрешения наши. Постарайся понять эту великую тайну. В ней ключ к нашему спасению…

Ольга возвратилась в свою комнатку духовно разбитой и растерянной. Старец отпустил ее, не прочитав разрешительной молитвы, отпустил так, словно Ольгин рассказ был лишь подготовкой к настоящей исповеди.

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, – грустно усмехнулась Ольга, открыв первую попавшуюся под руки книгу. – Правду сказала Нинкина бабка: «Кайся – не кайся, в рай не совайся». Не таким, как я, райские двери открываются. Приехала сюда только людей смешить. Возомнила из себя кающуюся Марию Магдалину».

Ольга облокотилась на спинку старой кровати и попыталась собраться с мыслями.

«Ну и о чем ты будешь говорить, в чем будешь просить прощения перед этими совершенно незнакомыми и чужими тебе людьми? Расскажи им, скольких мужиков за свою жизнь поимела, со сколькими переспала. Да расскажи, скольких соблазнила, оставила с носом. Да не забудь рассказать о своей лагерной жизни, ведь многие про зэков лишь в книжках читали да по телевизору в сериалах видели. А тут живая, тепленькая, прямо с лагерных «шконок»! Ой, как им это будет интересно! Представляешь, какими глазами уставятся на тебя девчонки, которым ты втирала байки про красивую жизнь: круизы, рестораны, валюту, иномарки… Как им захочется плюнуть тебе в рожу после всего, что они про тебя узнают!»

Ольга отвернулась к стене и зажмурила глаза, готовая сгореть от стыда, представляя себе такое покаяние.

– Вот и пусть плюнут! – со злостью прошептала она самой себе. – Пусть тебя с позором вышвырнут из монастыря и посмеются вслед! Пусть!..

Ольга уже ни о чем другом не могла думать. Она встала, поправила волосы под платком и открыла молитвослов, готовясь читать покаянный канон. Запинаясь на еще незнакомых и непривычных для ее слуха древнеславянских глаголах, она начала:

– Ныне приступих аз, грешный и обремененный, к Тебе, Владыце и Богу моему; не смею же взирати на небо, токмо молюся, глаголя: даждь ми, Господи, ум, да плачуся дел моих горько…

Ольга на мгновение остановилась. Ей показалось, что прочитанные слова были обращены именно к ней, великой и нераскаянной грешнице.

– О, горе мне, грешному! – стала читать она дальше. – Паче всех человек окаянен есмь, покаяния несть во мне; даждь ми, Господи, слезы, да плачуся дел моих горько… Мати Божия Пречистая, воззри на мя, грешнаго, и от сети диаволи избави мя, и на путь покаяния настави мя, да плачуся дел моих горько…

Чтобы не мешать послушницам, которые тоже возвратились из храма и готовились отойти ко сну, она зажгла восковую свечу и удалилась в угол комнаты, где стоял скромный иконостас.

…Воскресное богослужение с уставным чином прощения настоятельница монастыря благословила начать немного раньше обычного. Ей хотелось, чтобы все гости успели засветло возвратиться домой. Отец Поликарп облачился в темную великопостную ризу и неспешно совершал службу. После он встал напротив Царских врат и начал читать молитву святого Ефрема Сирина:

– Господи и Владыка живота моего, дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми!