Горшков Александр - Самарянка

Пастор подкатил глаза, воздел руки кверху и начал молиться. Он верил, что его жаркое слово уже коснулось сердец тех заблудших овец, что стояли перед ним, и ему осталось лишь вывести из этого мрачного коридора. Уловив приподнятое настроение пастора, надзирательница обратилась тоном, уже не терпящим никаких возражений:

– Значит, так. Сейчас организованно идем в пятый отряд, там все приготовлено. Потом каждая получает от гостей подарок – и марш по своим блокам. Не каждый день коту масленица!

И в этот самый момент, когда все послушно повернулись к выходу из «шизо», из строя – из того самого угла, откуда прозвучал неуместный к торжеству вопрос – отделилась хрупкая фигурка и направилась в свою камеру. То была Таня.

– Не поняла юмора, – растерянно сказала надзирательница, наблюдая вместе с обескураженными американцами за этим демаршем. – Я что-то непонятно объяснила? Все идем в пятый, а оттуда – каждая в свой отряд. Праздник вам! Что непонятного?

Все штрафники остановились и вместе с надзирательницей и гостями уставились на Татьяну. Борясь с кашлем и прикрывая рот мокрым платочком, та снова тихо, но внятно ответила:

– Я свою веру православную на жвачку не меняю…

И, уже не в силах сдержать судорожный кашель, молча возвратилась в свою камеру. Следом за ней по камерам разошлись и остальные. В коридоре воцарилась гробовая тишина. Ничего не понимающие миссионеры вопросительно уставились на переводчика, а тот, в свою очередь, на опешившую надзирательницу.

– А знаете ли вы, уважаемые сестры, что я с вами могу сделать за такие штучки? – не сказал, а по-змеиному прошипел пастор. – Это бунт? Я вот прямо сейчас пойду к вашему тюремному начальству и расскажу о том, что вы тут нам устраиваете, нарушаете порядок! А с нарушителями порядка нигде не любят цацкаться!

– Иди, иди, родимый, сообщи начальству, – презрительно посмотрела на него одна из видавших лагерную жизнь заключенных. – Похоже, оно тебя тут за «фуганка»[20] держит. А веру свою продавать – и впрямь западло[21].

Обескураженные гости вместе с пастором выходили из коридора, тогда как в дверях одиночек лязгали запоры и замки. Старшая надзирательница повернулась к своей помощнице и металлическим голосом отчеканила:

– Всем – по «дэпэ». А с той святошей у меня особый разговор будет!

…Скоро Ольга осталась без своей новой подруги: прямо из штрафного изолятора Таню забрали в инфекционный стационар для заключенных, откуда она уже больше не возвратилась. Из лазарета ее отвезли на тюремное кладбище, установив на могиле стандартную фанерную табличку с порядковым номером.

Ольга тяжело пережила смерть Тани. Вспоминая о всем чистом, светлом, неподкупном, что их связывало, Ольга с каждым днем все больше и больше тяготилась атмосферой, царившей вокруг нее. Наркотики, драки, воровство, наушничество, тюремная проституция, пошлые анекдоты, пьянки, старые воспоминания – все в конце-концов смешалось в ее голове в один нескончаемый кошмар, спасение от которого она находила лишь в чтении книг, оставшихся у нее после смерти Татьяны. В одной из них по-прежнему лежала фотография сельского батюшки и подписанный им конверт. После долгих раздумий Ольга решилась написать письмо этому совершенно незнакомому человеку. Она написала о себе, своем знакомстве и дружбе с Таней, ее болезни и смерти. Сама не зная почему, открыла душу священнику, который, казалось, смотрел ей прямо в душу своим проникновенным и необычайно добрым взглядом с пожелтевшего фото.

«Дорогая во Христе Ольга, – пришел ей вскоре ответ, написанный тем же немного корявым и неровным почерком, что был на конверте, – Вы спрашиваете, как Вам жить дальше. А так и жить: стараться больше не грешить, в Бога верить и Его любить, добро приумножать. Слушайте во всем голос своего сердца и совести – они не обманут. А идти на сделку с совестью – значит, снова служить греху, от которого Вы и так настрадались. Вы пишете, что готовы уйти из этого мира в монастырь, чтобы больше не видеть грязи и замолить прежние грехи. Да, нужно очистить душу – искренним покаянием и смирением, тогда все, что Вас окружает, тоже станет чище. А вот что касается монастыря, то и впрямь поезжайте. Насовсем или только на какое-то время – это Вам самой должно стать ясно, готовы ли Вы оставить мир и всецело служить Господу в монастыре, или же остаться в миру и там спасать свою душу. Поезжайте с Богом, поживите. Кстати, мне есть что посоветовать: монастырь именно такой, как Вам хочется – «глухой», в стороне от шума и суеты. Я походатайствую за Вас, а Вы поезжайте, как выйдете на свободу. Вас там примут…».