Эдуард Тополь - Завтра в России

Странно, почему они вдруг стали расходиться? То стояли, митинговали, сварщик Анатолий Гусько, тоже «афганец», инвалид, на всю курилку руками размахивал, а как увидели стасовский танк, так – боком, боком, кто – в цех, а кто – в теплую курилку…

Недоумевая, не затевают ли ребята чего против них, контролеров, – но, черт возьми, не могут же контролеры выпускать с завода некачественные танки, это не обувь, которую можно оформить вторым или третьим сортом, – Стасов въехал в открытые ворота цеха, заглушил двигатель, выбрался через башенный люк из танка и спрыгнул на цементный пол цеха, снял с головы шлемофон. И как-то странно ему показалось, что никто из работяг на конвейере не повернулся в его сторону, не взглянул даже. Обычно, вся бригада бросает работу и ждет, что контролер скажет, много ли дефектов и насколько они серьезны, нельзя ли просто отлаяться от контролера, глоткой взять или всем вместе поднять контролера на смех. Со Стасовым эти номера у них редко проходят, но сейчас именно такой случай – при словах «шорох в коробке передач» полбригады начнет хохотать… Но почему же никто не глядит на него, даже горластый Степан Зарудный стоит на конвейере спиной к Стасову, работает и словно не видит, что рядом с ним танк остановился…

– Эй, мечтатель! – крикнул ему Стасов.

Степан медленно, словно бы вынужденно, повернулся. Это был высокий сорокапятилетний мужик, жилистый, с длинной шеей, крупным кадыком и большими прокуренными зубами. Хотя Зарудный был круглый и стопроцентный русак, над «казбечиной», постоянно прикушенной его крупными зубами, нависал огромный нос, какие рисуют только в газетных карикатурах на израильских сионистов. А над этим «рубильником» сияли совершенно неожиданные на таком лице голубые глаза, настолько голубые, что просто смерть бабам. При таких глазах, пепельном чубе, мощной глотке, звании майора в отставке и почти баскетбольном росте Степан Зарудный был еще и мастером своего дела как по сборке танков, так и по части баб, а потому – жутким нахалом, матерщинником и горлохватом. Поэтому назвать его «мечтателем» было все равно, что назвать скунса фиалкой.

Но, как ни странно, никто не отреагировал на шутку Стасова, а горластый Степан, отводя глаза, сказал кротко:

– Слушаю, Андрюша…

– Ты че это? – изумился Стасов. – Вежливый! Заболел, что ли, от китового мяса? – и он оглянулся, ожидая если не смеха, то хотя бы смешка рабочих на конвейере. Отвратительно-сладкое китовое мясо, которым недавно заменили в рабочих столовых свинину и говядину, стало теперь шутливым оправданием всего – от снижения производительности труда до потери потенции.

Однако и этой шутке никто не улыбнулся, а несколько рабочих, повернувшихся было к Стасову вполоборота, тут же отвели глаза и усердно принялись за свою работу.

– Вот ударники! – усмехнулся Стасов и кивнул Степану на танк. – Шорох в коробке передач.

– Хорошо, Андрюша. Оставь, мы посмотрим… Даже если бы Степан запустил в него сверху гаечным ключом, Стасов не оторопел бы так, как от этой кроткости горластого Степана. Недоверчиво переводя взгляд со Степана на рабочих – да что это с ними сегодня? или разыгрывают? – Стасов топтался на месте, не зная, садиться ли ему в следующий танк или еще раз объяснить Степану про шорох в коробке передач…

И в этот момент громкий, надрывающий душу женский крик расколол монотонный рабочий гул цеха.

– Андре-е-ей!!!

Стасов резко повернулся. Это был голос его жены Иры, но так – Так! – она не кричала даже при родах.

– Андре-е-ей!!! – она бежала к нему из боковой двери цеха, бежала вдоль конвейера, на котором стояли работяги в серых спецовках – мужчины и женщины, и все они смотрели теперь на нее, бросив работу.

– Андрей!…

«Наташа!» – это было первой и единственной мыслью Стасова, пока он смотрел на жену, бегущую к нему в одном платье и в домашних тапочках. Именно потому, что ТАК кричать Ира могло только из-за дочки, ноги у Стасова сразу стали ватными, и он не бросился навстречу Ире, а стоял и – молясь, молясь, чтобы он ошибся! – думал только одно: «Нет! Нет! Только не Наташка!…»

– Убили! Наташу убили! – Ира рухнула к нему на грудь и забилась в истерике.

– Кто убил? Где? – сухими губами и помертвевшим голосом спросил Стасов, все еще думая, что жена, конечно, преувеличивает.

– Милиция! Убили и забрали в девятнадцатое отделение! И не отдают! Даже не показывают! У-у-у-у!… – выкрикивала Ирина, рыдая и подвывая.

– Подожди, не вой! – с досадой сказал Стасов жене, чувствуя даже неловкость за такую сцену на глазах у всего цеха. – Что значит «убили»? Ну, забрали в милицию…