Павел Вежинов - Вдали от берегов

А ведь облик ее вовсе не говорил о такой огромной душевной силе.

Впервые он увидел ее на базаре в Мариборе. Мать продавала яйца, а она жалась к ней, худенькая и бледная, с большими, широко открытыми карими глазами. Видно было, что ей стыдно за мать, которая громко зазывала покупателей. Увидев девушку, он почувствовал, будто кто-то потянул его за рукав. Он остановился на противоположном тротуаре и стал наблюдать за ней. Темно-русая, тоненькая, тихая и застенчивая, она выделялась среди других словенок. Она сразу почувствовала, что на нее смотрят, с удивлением, мельком взглянула на него своими большими глазами и потом уже не обращала внимания. Милутин даже обиделся: он был, правда, не первой молодости, но во флотской форме выглядел вполне молодцевато.

Далматинец не любил словенок, он считал, что им не хватает трудолюбия и верности. И все-таки он привел в свой дом словенку, и они счастливо жили до самой ее смерти. Но за всю жизнь с нею он так и не разгадал ее, не почувствовал всей глубины ее любви. Она не могла стать для него всем, как он был для нее. Моряк остается моряком — в его душе бушуют ветры всех стран. И, только потеряв ее, он понял это. До последней минуты она с отчаянием сжимала рукой его пальцы, как и тогда, в лодке, среди разбушевавшегося моря. Она черпала в нем и силы и мужество. Умирая, она ни разу не заплакала, но от ее предсмертного взгляда сердце далматинца чуть не разорвалось в окровавленные клочья. Потрясенный, он с такой силой толкнул дверь, что вырвал ее из косяка вместе с петлями. Хотелось кричать до хрипоты, кусать себе руки. Впервые в жизни он испытывал такое сильное, всепоглощающее чувство.

Три месяца спустя Милутин застрелил в кафе начальника полиции города Дубровник. Его приговорили к пожизненному заключению, но, когда перевозили из Сплита в Загреб, далматинец бежал и перешел границу. Но и в Болгарии жизнь протекала в борьбе и лишениях. В эти тяжелые годы он старался не вспоминать о жене. Он боялся будить воспоминания о ней, ибо слишком глубоко и свежо было горе. После таких минут он чувствовал себя разбитым, обессиленным и безвольным; вся жизнь лишалась смысла. С еще большей силой вспыхивала тоска по утерянной родине. Взгляд становился холодным и мрачным, как у волка.

В последние недели он все чаще и чаще возвращался мыслями к жене. Ее образ всплывал в памяти яснее и отчетливей. Но тоска по ней уже не была такой мучительной, ибо в воспоминаниях жена являлась ему не мертвой, а живой и на память приходили не горестные, а счастливые минуты…

— Милутин! — послышался голос Стефана.

Далматинец взглянул на него.

— Милутин, там осталась вода?

— О воде и не думай, — нахмурился далматинец. — Вода не наша!..

— Надо хоть посмотреть, сколько там у них осталось…

— Посмотри! — неохотно согласился далматинец.

Стефан вздохнул и склонился над грудой собранных в кучу вещей. Приподняв полотнище паруса, он увидел под ним зеленый пузырь керосиновой лампы. Стефан небрежно отодвинул лампу в сторону, но Милутин так и вцепился в нее, как ястреб. Встряхнув лампу, он услыхал слабый плеск керосина — в резервуаре еще оставалось немного горючего.

— Какое счастье! — воскликнул он так, будто нашел целый бидон с бензином.

Только тогда Стефан догадался, в чем дело.

— Ничего не выйдет! — сказал он. — Заглушишь мотор, только и всего!..

— Не думаю, — покачал головой далматинец. — Приходилось и раньше…

Он снял крышку с бака и, затаив дыхание, заглянул внутрь. Горючего было на донышке, смесь получится совсем плохая. Мгновение он колебался, опасаясь заглушить мотор и испортить остаток бензина. Выглядывавший из-за его спины Стефан пробурчал:

— Ничего не выйдет!

— Надо попробовать! — решительно сказал далматинец.

Он перевел дух и подлил в бак керосину. Мотор, работавший ровно, вдруг резко и хрипло закашлялся, на миг умолк и после оглушительного хлопка снова заработал, но уже захлебываясь, с перебоями. Лодка окуталась сизым удушливым дымом, перебои участились, равномерный ритм нарушился и стал замирать. Далматинец и Стефан застыли на своих местах, не смея ни шевельнуться, ни перевести дыхание..

Разбуженный шумом, проснулся печатник. Лицо его, казавшееся во сне простым и добродушным, сразу стало настороженным, а во взгляде мелькнула тревога.

— В чем дело? — тихо спросил он.

— Молчи! — хмуро сказал Стефан.

Увидев в руках далматинца лампу со снятым стеклом, печатник догадался, чть тот сделал. Теперь и он, забыв обо всем, превратился в слух.