Павел Вежинов - Вдали от берегов

— Если б и хотел, не смог бы заснуть, — сказал Стефан.

— Это нервы, — заметил, покачав головой, далматинец.

Стефан поморщился, но не ответил. Неужели Милутин не мог сказать ничего другого? Но после того как они уже заговорили, тишина казалась неестественной и неприятной. Захотелось продолжить разговор.

— Тебе когда-нибудь приходилось мыкаться с лодкой? — тихо спросил Стефан.

— Приходилось, и еще как! — ответил далматинец.

Он умолк, но Стефан понял, что далматинец сказал не все.

— Это было лет десять назад, осенью двадцать второго года… Мы плавали на «Сорренто» — небольшом итальянском пароходике. Вообще-то говоря, только флаг у него был итальянский, а мы, команда, можно сказать, все были далматинцы. В Ионическом море нас захватила буря, а груз был пустяковый — сено!.. Забили не только трюмы, но переднюю и заднюю палубы. С капитанского мостика — и то еле видно было море…

— Где это Ионическое море? — спросил Стефан.

— У Южной Италии… Тихое море, но бывает, что и разойдется. Как-то утром, часов в девять, сено загорелось, хотя и было покрыто брезентами… До сих пор ломаю голову, отчего оно могло загореться?.. Передняя палуба вспыхнула как факел. Пробовали сбросить кипы в море, но куда там! Пламя мгновенно охватило мостик, и радист, который в это время завтракал, даже не успел сообщить о пожаре. Две лодки на передней палубе сгорели, осталась только одна, на задней. В нее и сел весь экипаж. Когда лодку спускали на воду, ее чуть не разбило в щепки о борт. Только я один знаю, чего стоило спустить в лодку жену…

— Ты женат? — удивился Стефан.

— Почему ты спрашиваешь? — взглянул на него далматинец.

— Так просто!

— Был женат… Жене хотелось посмотреть Италию, но так и не удалось. Четыре дня мотала нас буря по морю, пока не подобрал греческий кораблик, который шел в Корфу…

— А я и не знал, что ты был женат! — пробормотал Стефан.

Далматинец уловил разочарование в его голосе.

— Она была хорошая женщина! — строго сказал он, нахмурив пушистые брови.

Стефан промолчал. «Женщины — самое большое зло на свете, — думал он. — Для них нет ничего, кроме мужа и кухни. Муж к двери, а жена уже тут как тут и дергает за рукав: куда пошел? Настоящий революционер, — размышлял Стефан, — не должен жениться. Он не должен даже думать о женщинах».

Сам Стефан ни разу в жизни не прикоснулся к женщине, не обнимал, не целовал. Правда, он тщательно скрывал это от товарищей, опасаясь злых насмешек, но подчас его охватывали мучительные и жгучие желания. Он не избегал женщин, не прятался от них. Он просто не знал их. На его пути встречались только мужчины, к тому же такие, которые никогда не говорили о женщинах.

— И что с ней стало? — спросил Стефан.

— Умерла! — глухо ответил далматинец. — Простудилась на море и умерла!..

Милутин унесся мыслями в прошлое. Он вспомнил лодку в мрачном, разбушевавшемся море. К полудню волнение перешло за восемь баллов и ветер превратился в ураган. Время от времени налетал проливной дождь. Подхваченный ветром, он мчался над водой, сливаясь с гребнями волн. Порой тучи опускались на море, и тогда все вокруг смешивалось в серую холодную массу, в которой гейзерами бурлила морская пена. Лодка то взлетала на гребни волн, то проваливалась в мрачную пучину, готовую навсегда поглотить ее. С нараставшей тревогой всматривался Милутин в бледнеющие лица товарищей, которые с каждой минутой все более походили на смертников. Онемевшие, сидели они на своих местах, и в их взглядах застыл ужас смерти.

Но нет — не во всех! Она сидела рядом, прижавшись к его коленям. Волны окатывали ее, били в лицо солеными, хлесткими, как прутья, брызгами, заливали рот и уши, но она ни разу даже не пригнула голову. Она оказалась храбрее моряков, которые, съежившись, пластом лежали на дне лодки. И все эти страшные часы и после, целых четыре дня, она почти не выпускала его руки. Она держалась даже не за всю руку, а только за два пальца, которые сжимала с неслабеющей силой. Может, в этом и черпала она свою смелость? Как знать? Поглаживая грубые, мозолистые матросские пальцы, она улыбалась ему, заговаривала с ним, делилась своими тревогами и маленькими надеждами. Казалось, через пальцы она проникала в его сердце и мысли. И лишь изредка она поднимала голову и глядела ему в глаза, словно спрашивая: «Ты понимаешь, милый, что я хочу сказать?» Когда налетал огромный вал, ее пальцы говорили: «Успокойся, не тревожься за меня, я вовсе не боюсь!» Она действительно не боялась, и только много лет спустя далматинец понял, почему она оказалась такой храброй: она верила, что, пока они вместе, им ничего не страшно в этом мире, даже смерть. Он готов был поклясться, что не было на свете такой храброй женщины, как его маленькая жена.